Данияр Сугралинов – Двадцать два несчастья. Том 5 (страница 56)

И Валера, кстати, тоже.

— Сейчас мы с тобой пойдем в больницу, и ты познакомишься с Борькой, — сказал я ему. — Он очень болен. И ему нужна поддержка и радость. Из тебя, Пивасик, радость, конечно, так себе. Как говорится, не по Хуану сомбреро, но тем не менее хоть что-то. Так что ты уж, дружочек, постарайся вести себя тихо. Потому что, хоть я тебя и обработал от всякой гадости, которой ты нахватался во дворе, в больницу с попугаями категорически запрещено. Так что будем прорываться контрабандными путями. Это понятно?

Пивасик особо никакого возмущения не выразил, значит, ему было все понятно.

Вот и ладненько.

Я сунул Пивасика за пазуху и отправился прямиком в больницу. В отделение интенсивной терапии свернул сразу, даже не заходя к себе и не раздеваясь. Дежурная медсестра была та же, что и позавчера.

— Я зайду к Борьке? — сказал я. — Буквально на минуточку.

— В верхней одежде? — нахмурилась она и укоризненно покачала головой.

— Полдня по домам бегал, намерзся, ужас, — пожаловался я, втайне молясь, чтобы Пивасик не брякнул чего-нибудь. Вроде обошлось. — Все никак согреться не могу.

— Ну хоть халат тогда сверху накиньте. — Она кивнула на «дежурный» белый халат на вешалке.

— Конечно, — не стал спорить я, торопливо напялил поверх куртки халат и прошел в палату, где лежал Борька.

Райкин сын так же, как и в прошлый раз, лежал на огромной кровати. Правда, сейчас капельницы не было. Но вид был болезненный, изможденный.

Мальчик не спал. Лежал с открытыми глазами и смотрел в потолок.

— Привет, Борька, — сказал я.

При виде меня он оживился.

— Вас вцеля не было, — вздохнул он и пожаловался: — А я здаль…

— Я в Чукше вчера был, — пояснил я, — в амбулатории работал. Ты же помнишь, где у вас амбулатория в Чукше?

— Да. Помню. Там есцо возле тети Моти собака зивет. Полкан звать.

— Полкана не знаю, — покаялся я, — но надо будет обязательно с ним познакомиться.

В это время Пивасик, которому надоело сидеть за пазухой, а может, стало слишком жарко, рявкнул склочным голосом:

— Дай три рубля!

— Кто это? — Глаза у Борьки стали огромными-преогромными.

— Знакомься, Борька, это Пивасик. — Я вытащил попугая из-за пазухи и посадил себе на руку, надеясь, что он сейчас по всей палате летать не будет, но на всякий случай придерживая его за одну лапку. — В общем-то он хороший. Правда, совершенно невоспитанный. Сам же видишь.

— Ой! — завороженно ахнул Борька и уставился на попугая восхищенным взглядом.

— Борька — суслик! — заявил Пивасик и надулся от важности.

— Вот видишь, — пожаловался я, — вредный какой. А уж как он кота Валеру ругает — ужас прямо. И я очень надеюсь, что ты побыстрее выздоровеешь и поможешь мне воспитать его правильно. И научишь хорошим словам. А может, даже и стишкам.

Глаза Борьки засияли от восторга. Он в первый раз в жизни видел говорящего попугая. Да и попугая вообще.

— Только на тебя вся надежда, Борька, — сказал я. — Так что выздоравливай побыстрее. Болеть некогда, сам же видишь, какие дела у нас с тобой срочные.

— Семки есть? — подтвердил мои выводы Пивасик и для дополнительной иллюстрации исполнил гнусавым голосом припев из песни «Матушка-земля», капитально переврав и слова, и мотив.

Меня аж передернуло. Но на Борьку эта песня в исполнении Пивасика оказала самое благотворное действие. Он радостно засмеялся, захлопал в ладошки и спросил:

— А есце песни знаесь?

— Учи уроки, суслик! — не повелся на дешевую провокацию Пивасик, а потом вдруг выдал: — Ты мне нравишься!

— Ты слысал, дядя доктол! — просиял Борька. — Я ему нлавлюсь!

— Тем более! — согласился я. — Значит, выздоравливай побыстрее. Пока он не передумал.

Ответить Борька не успел — открылась дверь, и в палату вошла… Александра Ивановна. За ее спиной маячили довольный Ачиков и встревоженная дежурная.

— Что здесь происходит? — рыкнула Александра Ивановна.

— Сергей Николаевич проведать Борю пришел, — пискнула из-за спины дежурная испуганным голосом.

— Борька — суслик! — с деловым видом сообщил всем Пивасик.

— А это еще что такое?! — вызверилась Александра Ивановна, и глаза у нее от увиденного чуть на лоб не полезли. — В палате интенсивной терапии животные! Что вы себе позволяете, Епиходов?!

— Александра Ивановна, — тихо и спокойно сказал я, — давайте продолжим разговор не здесь. Боре нужен покой.

— Я вижу, какой покой ему нужен! — фыркнула она и с мрачным многообещающим видом процедила: — Жду у себя в кабинете через две минуты!

Развернувшись к дежурной, она рявкнула:

— А вы, Фролова, останетесь без премиальных!

И вышла, хлопнув дверью. Повезло, что в палате интенсивной терапии на дверях специальные амортизаторы.

Ачиков подмигнул мне и радостно выскользнул за ней.

Фролова, имени-отчества которой я не знал, расстроенно шмыгнула носом, бросила на меня обличающий гневный взгляд и выскочила следом.

Мы с Пивасиком остались у Борьки.

Хорошо, что ему было всего пять лет и он не понял, чем это все грозит.

— Так что, Боря, давай-ка выздоравливай, и займемся Пивасиком, — подытожил я. — А мы пойдем. Нам пора.

— Узе? — расстроился малыш. — Есце побудьте!

— Никак нельзя, — вздохнул я, — режим же. Сам понимаешь. Но когда ты выздоровеешь, сможешь сколько угодно дружить с Пивасиком. Так что хорошо кушай и слушайся тетю медсестру. И доктора.

— Я выздоровею! — клятвенно пообещал Борька и восторженно воскликнул: — Веди себя холосо, Пивасик!

А Пивасик важно ответил:

— Бобр — курва! — А потом затянул: — Еду-у-у в Магада-а-ан!

И я поспешил сунуть его побыстрее за пазуху, пока он не наговорил еще чего, и выскочил за дверь.

За столом сидела несчастная Фролова и горько плакала. При виде меня она всхлипнула и отвернулась.

— Извините, — покаянно сказал я, — не думал, что так получится. Хотел малыша подбодрить…

— Вы же знаете, что животные запрещены! — со слезой в голосе выпалила она, потом ойкнула и заговорила тише: — Тем более в палате интенсивной терапии!

— Знаю, — вздохнул я. — Виноват.

— Из-за вас я теперь без премиальных буду! А я так рассчитывала! Вы не представляете, что такое одной троих детей поднимать! У младшего сапожки совсем плохие… я так рассчитывала…

Она опять разрыдалась.

— Извините, — сказал я, — я решу этот вопрос с Александрой Ивановной. Не переживайте. Мой косяк, и я его исправлю. Обещаю.

— Да вы просто не знаете, какая она! — шумно высморкалась Фролова. — Она теперь из этой ерунды такую бучу раздует, что ужас прямо! Тем более что она вас сразу невзлюбила!

— Я решу этот вопрос, — твердо и терпеливо повторил я. — В самом крайнем случае, если она упрется, компенсирую вам эту премию.

— Да вы что! — возмутилась женщина. — Мне чужого не надо!

— Давайте договоримся так, — сказал я. — Вы сейчас перестанете наперед лить слезы. А я пойду к ней и поговорю. А потом зайду и вам все расскажу. Ладно? И тогда мы уже с вами что-то придумаем.