Данияр Сугралинов – Двадцать два несчастья. Книга 5 (страница 3)

– Ну вот, мой номер телефона у тебя есть, если что – звони, обсудим, – сказал Анатолий. – А пока пошли, покажу пристройку, где ванная с туалетом.

Он показал мне небольшое помещение, очень холодное. Я не представлял, как тут принимать ванну… Впрочем, почему нет, буду, значит, закаляться.

Обсудив еще кое-какие бытовые вопросы с Анатолием, я перевел ему плату за один месяц и получил ключи с уверением, что все будет хорошо, а также разрешением звонить в любое время.

Анатолий с этим отбыл, а я провел его до ворот и вернулся обратно.

После чего открыл переноску и выпустил Валеру.

Кот вылез и, брезгливо переступая лапами, прошелся по коридорчику, принюхиваясь и раздраженно фыркая. Хвост его злобно ходил ходуном.

– Что, не нравится тебе? – прокомментировал я. – Конечно, из грязи в князи, смотрю, быстро же ты зазвездился, Валера. Уже забыл, как на родной помойке сидел и почитал за счастье, если дождь не капает на башку. А теперь, видишь ли, такая хата тебе по статусу не подходит.

Но Валера решил не отвечать на мое обидное замечание и юркнул на кухню. Пока он там осматривался, я снял куртку с клетки Пивасика, и дом наполнил негодующий клекот. Попугай был глубоко возмущен, возможно, даже больше, чем Валера, тем, что ему пришлось все это время сидеть в темноте. Ведь он же прекрасно слышал, что за пределами темноты все разговаривают и что-то там происходит.

– Позор-р-р! – проскрипел Пивасик и добавил, гневно глядя на меня: – Суслик!

– Сам ты суслик! – возмутился я. – Еще раз на хозяина клювом невосхищенно щелкнешь и полетишь ты, голубь сизокрылый, прямиком в теплые края – это я тебе очень быстро устрою.

Не знаю, понял ли Пивасик, что я сказал, но, видимо, понял, потому что заткнулся и некоторое время не говорил ничего, только люто зыркал. Я внес клетку в комнату, так как там было все-таки теплее, чем в коридоре. Хорошо, что Анатолий сам включил отопительный котел. Потому что я не очень запомнил, как это делать – надо будет при случае потренироваться.

Затем я, морщась от неприятного запаха в чужом пока доме, разложил часть вещей, вытащил костюм, повесил на плечики, переоделся нормально, поставил Валере корм и воду, то же самое проделал для Пивасика, развернулся и двинул в больницу.

– А вы, ребята, ведите тут себя хорошо, – напоследок сказал я и вышел на улицу.

Я помнил, что Анатолий советовал свернуть сперва вправо, затем вроде влево. Или снова вправо? На первый взгляд, этот микрорайон поселка был выстроен квадратно-гнездовым способом, но сориентироваться без дополнительной подготовки оказалось невозможно.

Вытащив телефон, я попытался врубить навигатор, но тот никак не мог поймать сигнал.

Немного помучившись, решил действовать старым дедовским способом – то есть путем опроса местных жителей.

Но так как на этой улице местных жителей не было, пришлось пройти немного дальше, вдруг кого-нибудь да встречу. И правда, на следующем повороте от крайнего дома услышал голоса – мужской и женский. Женский голос кричал:

– Уйди, гад! Всю жизнь мою погубил! Уйди, чтоб я больше тебя не видела! Говорила мне мамка, чтобы я за тебя не шла, так нет, дура, по-своему сделала, а надо было слушаться! У-у-у, скотина!

– Ну пусти, Любка, прошу… умоляю тебя! Я же немного только… ик! Ну, Любка… Любонька… ну что ты сразу выгонять… – гнусаво гудел мужской голос, – ты же меня этим убиваешь. Детей хоть пожалей! А может, уже кого приглядела себе? А?! Отвечай, сука! Убью! А-а-а-а!

– Да иди ты в жопу, алкаш конченый! – заверещал женский голос, переходя в визг. – А-а-а-а! Лю-у-у-уди, спасите! Ой, спасите, людоньки-и-и-и!

– Заткнись, дура! – прорычал мужской. – Ик! Я здесь хозяин!

– Убивают! А-а-а-а! Спасите! Ой, помогите, люди добрые-е-е-е-! – Голос сорвался на визг, переходя в рыдания.

Через секунду из дома вылетела растрепанная толстая женщина в одной калоше, запахивая на ходу халат. За ней медленно, тяжело топая, бежал всклокоченный мужик в разорванной на груди майке, с дико вытаращенными глазами и двухлитровой баклажкой пива в руках:

– Стой, дура! Стой, сказал! – прорычал он, бережно прижимая бутылку к груди. – Догоню – пожалеешь! Ик!

Женщина отреагировала тем, что еще пуще припустила вокруг дома. Мужик, со всей дури споткнувшись о разбросанные во дворе дрова, упал, выпустив бутылку из рук, та шмякнулась оземь, и из нее с шипением полилось пиво.

– Ай-яй-яй! – взвыл мужик, хватаясь за ушибленное колено.

– Так тебе и надо, убивец! – демонически захохотала женщина и продемонстрировала супругу две фиги. – На! Вот тебе! Вот! На! Выкуси накуси! Скуф!

– Чтоб ты сдохла, тварь! – крикнул мужик и запустил в нее поленом, попав в оконное стекло, которое разлетелось вдребезги.

– Лучше бы ты голову себе разбил, скотина пьяная! – зло взвизгнула толстушка сквозь громкие рыдания.

Вся эта сцена заняла примерно полминуты, и пока я подбежал к забору, спасать уже никого не надо было – хозяин сидел посреди двора и мрачно лелеял ушибленную ногу, а его жена молча взирала на прореху в окне, утирая злые слезы.

– А это наш многоуважаемый Ерофей Васильевич Смирнов и его несравненная супруга, Любовь Павловна, – торжественно прозвучал голос справа, и я увидел, как от соседнего двора неспешно выходит колоритный дед с некогда огненно-рыжей, а нынче седеющей шевелюрой. – Здрасьте!

– Здравствуйте, – ответил я и кивнул на матерящихся супругов. – Часом, не знаете, что здесь происходит?

– Отдыхают Смирновы, не обращайте внимания, – чинно улыбнулся дед и вытащил сигарету. – Обычно это надолго, а они нынче третий день только в запое. Так что не берите в голову.

– Понятно, – сказал я и решил спросить дорогу у деда, – извините, я немного заблудился. А как пройти к больнице?

– О! Так вы и есть наш новый врач? – возбужденно потирая руки от переизбытка эмоций, сказал дед, сразу забыв о сигарете. – Сергей Николаевич Епиходов?

– Ага, – изрядно удивился я. – А вы откуда знаете?

– Да как же мне не знать? – даже слегка обиделся колоритный дедок, но затем вспомнил о сигарете и принялся ее раскуривать.

Ковырялся долго и многозначительно, нагнетая мхатовскую паузу. Лишь когда огонек зажегся, и он выпустил струйку густого едкого дыма, продолжил:

– Я, почитай, в Морках всю жизнь живу, Сергей Николаевич. Во как! Только когда в армии был, то не в Морках, ясен пень, обитал, а так-то туточки все время!

– Хм… очень информативно, – осторожно сказал я. – Но только я так и не понял, откуда вы обо мне знаете?

– Ну а как же? – снова почти обиделся дедок, после чего снисходительно ответил: – Я ж говорю, что все туточки знаю. Почитай, в Морках всю жизнь живу…

Поняв, что разговор пошел по второму кругу и добиться от дедка ничего внятного не удастся, я вздохнул и осмотрелся в надежде, что увижу кого-то еще из местных жителей, поадекватней, и таки выясню дорогу в больницу. Почему-то спрашивать у дедка мне расхотелось. Ну вот не внушал он мне доверия, и все.

Впрочем, он, видимо, был об этом совершенно иного мнения, потому как снова осмотрел меня и, выпустив клуб дыма, заметил:

– Так вы, сталбыть, в больничку нашу направляетесь? – И окинул меня задумчивым взглядом.

– Да, – признался я, – только вот заблудился слегка, а навигатор не хочет показывать.

– А как ему показывать-то? – снисходительно хмыкнул дед. – Ты же, мил человек, в Морках находишься, а не где-нибудь. В Морках, Сергей Николаевич, никогда ни один навигатор работать не будет.

– Почему? – удивился я.

– Потому что это Морки, – многозначительно ответил дедок и для дополнительной иллюстрации поднял палец с пожелтевшим от никотина ногтем.

На эту сентенцию я философски пожал плечами. Всяк кулик свое болото хвалит. Любой человек так про свой город рассказывает – послушаешь, так он и красивее Парижа, и удобнее Сингапура, и вообще лучшее место на земле. Так что восхвалению Морков я не придал никакого значения. И, как оказалось, зря. К словам колоритного деда нужно было прислушаться.

Тем временем, пока мы беседовали, вышеупомянутый Ерофей Васильевич Смирнов и его несравненная супруга, Любовь Павловна, помирились. Говорят, у коренных народов Америки символом примирения, доверия и установления добрососедских отношений является священный акт раскуривания так называемой трубки мира. У четы Смирновых такой трубки в данный момент не нашлось, видимо, поэтому они решили модифицировать данный ритуал в распитие «чекушки мира».

Ерофей Васильевич успел смотаться куда-то и быстренько телепортировался обратно уже с выпивкой. За стопкой бегать не стал. Устал, видимо. А Любовь Павловна тем более. Ибо не женское это дело, как известно, добытчицей быть.

Поэтому они пустили чекушку мира по кругу и уже на втором раунде сцепились не на жизнь, а на смерть:

– Изменщик! – верещала многоуважаемая Любовь Павловна и пыталась стянуть с Ерофея Васильевича штаны. Видимо, чтобы убедиться.

– Уймись, дура! – отбивался он как мог, придерживая одной рукой штаны, а второй – чекушку с остатками водки.

– Победит Любовь Павловна, – внимательно наблюдая за борьбой, многозначительно сообщил дедок и, видя мое недоумение, пояснил: – Она всегда побеждает. Огонь женщина! Такая и коня на скаку может, и даже бегемота…

Что конкретно Любовь Павловна может с конем и бегемотом, дедок уточнять не стал, вместо этого молодцевато крякнул и с намеком подкрутил некогда рыжий, а нынче седой ус, вероятно, для иллюстрации своего отношения к данному вопросу.