Данир Дая – Всегда твой, но сегодня чуть меньше (страница 10)

– Везде хорошо, где нас нет, – пылко она пыталась переубедить меня, – но ведь интереснее построить рай там, где была пустошь, разве нет?

Это был самый глупый, опрометчивый, но разрушительный спор в жизни, который перечеркнул все старые, приятные моменты. Но, видимо, это просто имело накопительный эффект из нерешённых вопросов под клеймом «табу». Перейти мост из дружбы в отношения легко, но, обернувшись назад, мост будет покошенный, оборванный. Дойти до решения никто не решался, поэтому, как вижу я, всё именно так и произошло.

После, на выпускном, получив дипломы, увидев друг друга из толпы, как это было всегда, мы просто кивнули друг другу. И больше не виделись. До этого дня.

Моя остановка. Я вышел с расправленными плечами, гордый собой, с не сходящей улыбкой прошёл свой двор, подъезд, зашёл в душную квартиру, от которой у меня заболела голова.

«Нет, это уже чересчур», – резюмировал я сам себе, проходя к окнам и открывая их нараспашку.

Прошерстив квартиру, было решено выйти в магазин хозтоваров, ведь чистящих средств дома не было. Вернувшись, я включил везде свет, удивляясь обилию ламп в моём доме, о которых я забыл. Врубив музыку, я протирал окна, подоконники, радиаторы под стать ритму песен. От такой активности немного кружилась голова от химикатов, но я продолжал намыливать квартиру.

Закончив со всем, я осматривался на блестящую работу, пытаясь захватить взглядом, что забыл убрать. На глаза мне бросился шкаф, который никак не закрывался из-за накиданных вещей. Скинув всё на пол в лучших традициях матери, я стал аккуратно складывать их, деля на секции штаны и кофты. Я был измучен, но всё ещё светился от счастья. Разобрав всё верхнее, я спустился к нижним полкам. Там было накидано ещё больше вещей, которые я больше не носил. Они не были изношенными, но покупал их я в маниакальном периоде, моментально даря себе эйфорию. Скидывая в пакет, чтобы после отдать их в благотворительные фонды, пришлось взять ещё один. И ещё один.

Разобрав в углу полки, показалась маленькая коробка с рисунком подарка. Я не мог вспомнить, что там. Протискиваясь внутрь, я вытащил её. Открыть не составляло труда. Внутри лежали фотографии вперемешку. Сверху был я маленький, который стоит в мишуре с бабушкой, пытаясь улыбаться, но заплаканные глаза предательски выдавали моё тогдашнее настроение. Ещё ниже – я в парке, катаюсь на подаренном велике с пятью колёсами. И ещё, ещё, ещё.

Фотографий с родителями не было, только я и бабушка. Уже ниже фотки состарились. Меня не было и в планах. Были бабушка и моя мама. Подобные моим, в том же парке, который выглядел порядком лучше, чем заброшенный в моём детстве. Фотографии молодились. Я вглядывался и не мог поверить: бабушка с дедушкой по материнской линии на своей «копейке», этот дом.

И вдруг она. Портрет. Портрет той самой, чьи волосы казались белее снега, а пухлые щёки так и не ушли. Это была она – София. Мурашки прошли по всему телу, кровь прекратила течение, замёрзла. Мой рот перекосило, я не понимал, почему она здесь. Сзади в окно кто-то постучался. Я обернулся в испуге, но очевидно было, что за окном никого не может быть – жил я выше, чем кто-либо мог залезть. Я откинул фотографию, больше не позволив посмотреть на неё. Зажмурившись, убрал коробку подальше с этой злосчастной фотографией, убирая пакеты ближе к выходу. Застыв на месте, я смотрел на дверь, думая выбежать в чём был.

Мне пришлось сидеть на вырубленном заборчике, потому что скамейки разоружали от их предназначения, вытаскивая доски. Жителям дома, а особенно первым этажам, не особо нравилось слушать гогот алкашей, а потом их драки каждую ночь с пятницы по субботу и терпеть запах от спящих на лавочках бездомных. По весне на этих клумбах беззаботные жильцы дома (в основном, бабушки на пенсии) высаживали декор, что-то вроде вербейника, хостов, пионов. А в снежные зимы сугробы держат их в плену, наваливаясь в кучу ещё больше, где кашу с ног запихивают туда же. Пар изо рта давно не выходил: я весь измёрз в ожидании у подъезда хрущёвки, откуда недовольные, мятые лица спешно вырывались по пути на работу, но нужный мне сейчас человек не торопился.

Я периодически проверял свой карман, аккуратно засовывая руки и шерстя, на месте ли та магическая фотография, отнявшая мой сегодняшний сон. Я не боялся уснуть и оказаться в том же месте, не боялся своих новообретённых «друзей», а просто не мог уснуть из-за загадки, спрятанной в коробе подальше от моих глаз. Лучше и не убирался, наверно. Во сне мне точно никто бы не подсказал, откуда она появилась вперемешку с нашими с мамой детскими фотографиями, но точно знал, кто сможет.

Только, подкурив сигарету, по закону подлости, мама вышла из дома в своей серой шубке и сиреневой шапке, что выбивалась из общего тона нашего района. Как мальчишка, я испугался маминых тумаков, спрятал сигарету за пазуху и скинул куда подальше. Изначально она не заметила меня, как и все, суетилась, лишь бы быстрее прийти на работу и выпить утреннего кофе, после чего уже можно начинать день, но чуть дрогнула, когда увидела меня, совсем забыв, куда держала путь.

– Ты чего не спишь? – без приветствия спросила мама.

– И тебе привет, – всё же придерживаясь вежливости, я сказал ей, подхватывая её тяжеленную сумочку, – что можно такого таскать на работу, Господи?

– Материнские секреты. Так чего не спишь-то?

– Отсыпаюсь. Пока новую работу не найду.

– Ну правильно. В кои-то веки мать послушал.

Мать пыхтела по пути не только от слякоти, но от жара, исходящего из неё из-за вида луковицы, – она любила одеться теплее, чем показывает градусник.

– Сначала эту кашу не уберут, а потом как корова на льду ходи, ей-богу, – бурчала мать на коммунальщиков. – Так что ты пришёл-то?

– В бабку превращаешься, мам.

– Давно пора бы уже.

– Пришёл. Мать не могу до работы проводить?

– Чтобы ты пришёл без вопроса ко мне?

Мы проходили трамвайные линии к остановке. Я, не дожидаясь чуда, что мама сама догадается о цели моего прибытия, медленно доставал из кармана фотографию, боясь взглянуть на неё.

– Я вчера решил генеральную уборку провести дома. И в шкафу нашёл коробку с фотографиями. Твои, мои. Бабушки. И нашёл это.

Мы притормозили, чтобы мама смогла разглядеть фото. Прищуриваясь и чуть отодвигая фотографию от себя, она ни капли не смутилась, не дёрнулась ни одна мышца на лице.

– Бабка твоя в молодости. Ты только за этим пришёл?

Я опешил от такой новости, сразу вырывая дьявольскую распечатку из рук матери. Там всё ещё сидела белокурая девушка с лёгкой улыбкой. Девушка из пугающего нынче сна. Как бы я ни надеялся, что мне просто почудилось, что я просто выжил из ума, всё разбилось вдребезги. Теперь мне нужно вызывать экзорцистов, лишь бы вывести злобный дух докучающей бабки?

– Стоп. Подожди, – мама уже не слушала меня и шла вперёд на работу, видимо обидевшись на моё бестактство.

– Мне работать надо. Придёшь на Новый год – обсудим.

Меня не устраивал такой ответ, будто меня снова водят за нос дураком. Я подбежал к матери, равняясь с ней, шёл молча, пытаясь собрать паззл в нужный вопрос.– Такое ведь не может быть, – всё ещё не сообразив, что именно делать с такой информацией, я просто вытаскивал из себя все пришедшие на ум слова.

– Думал, бабушка всегда была морщинистой и старой? Да что мы о твоей бабке постоянно?

Мы уже дошли до остановки, встали параллельно друг другу. Мать не смотрела на меня, а дальше разглядывала нужный транспорт до работы.

– Помнишь, я говорил о деревне? – внезапно я громко гоготнул, разбудив маму до конца, но быстро вошёл в форму. – Это просто не вяжется. Помнишь, я говорил, что мне снится такая… София? Белые волосы, ещё что. Ну?

– София, – повторила за мной мама.

– Вот она, – я простукивал костяшками по фотокарточке, пытаясь объясниться крайне эмоционально. – София. Такая же, как на фото. Из деревни. Папиной.

Мама сначала скептически отнеслась к моему яростному поведению, вспоминая номер психиатрической больнице, но после, будто её неожиданно кольнули, скомкалась в каком-то страхе.

– Та, что звала тебя пойти с ней? – вдруг она, боясь своих же слов, обратилась ко мне.

– Да, – с лёгкой душой, я сказал ей, радуясь, что меня наконец поняли. Но после радость улетучилась. – Подожди. А как звали твою маму?

Мама в растерянности улыбнулась, но всё считалось предельно ясно.

– Может пока переедешь к нам? – отрезала мама.

Нужная ей маршрутка уже проехала мимо нас, а мы, решив большую и невыполнимую задачу, стояли в полном ступоре. По кадыку прошёлся ком. Я только обернулся от матери, наблюдая, какая следующая маршрутка прибудет. Благо та же, что нужна и маме. Я снова повернулся к ней, мило улыбнулся, передал тяжеленную сумку и похлопал её по плечу, уже прощаясь.

– Недавно видел Лену, кстати, – решил я поделиться новостью с матерью.

– Это хорошо, – будто пытаясь проигнорировать весь предыдущий разговор, утешалась мать, – она хорошая девочка. Всегда мне нравилась.

Я отходил от матери, махал ей рукой, а она мне. Только спрятавшись за угол, я нервно, дрожащими руками прикурил сигарету. Фотография, казалось, обжигала руку, оставляя горелые следы на куртке. Дьявольская фотография. Чистого рода дьявольщина, проклятие – никак более я не мог себе объяснить происходящее.