Данир Дая – Всегда твой, но сегодня чуть меньше (страница 1)
Данир Дая
Всегда твой, но сегодня чуть меньше
"Всегда твой…" на сегодня действительно остаётся меньшим. Эта история соткана нитями из личных переживаний об утрате. Теми надеждами и мольбами, которые я испытывал когда-то, неспособный отгоревать своё, как следует. Каждая локация, каждая фраза, шутка или неловкие воспоминания имели место быть когда-то там, в другой жизни.
"Я жалел о том, чего не осмелился сделать. Жалел, что живу не ту яркую жизнь, что жил здесь, сейчас"
С любовью, от Д. для С.
ГЛАВА ПЕРВАЯ. ДО ТОГО, КАК
Я помню этот сон. Не все детали, конечно, но, к удивлению, знаю всё до мелочи. Помню, чего не знаю. Как же это описать, не запутавшись? Когда ты находишься во сне, то любая фантасмагория будет в порядке вещей, а сейчас всё чересчур нормально и пугающе обычно. Мир вокруг чувствовался щекоткой по рукам, но настойчивое чувство подвоха не покидало голову: окружение всего лишь казалось, а не было знакомым, хоть отчётливо всплывали моменты из прошлого. И вроде мотивов для сомнений о реальности происходящего не было, всё шло по-обычному: солнце сократило смену на три минуты, потухая всё раньше и раньше с каждым днём; горизонт выплёвывал лучи, чьи проблески очерчивали обширную степь, обведённую кругом, блокируемый густым лесом с одной стороны и пеньками крыш деревенских домов с другой, а ночь намечалась быть плаксивой – понятно было по потоку серых кусков грозовых облаков, что сгущались от ревущего в ушах ветра, играющего с самим собой в перегонки, и птицы кружили в странном неритмичном танце опасно низко. Было скорее душно, чем жарко, хоть всё и разбавлялось хлёстким ветром.
Посередине затоптанного скотом поля мятые травинки спускались к выбоине с озером, которому давно суждено превратиться в болото. «Наплаканное» – прозвали его местные жители, а я сидел возле него на берегу, где на засохшей и потрескавшейся грязи, как на «Аллее славы», виднелись следы копыт. Изредка моргал, смотря в пустоту, пока мозг переваривал сонную мешанину в голове. Бычок, что я держал во рту, давно дотлел, весь пепел в прощальном танце удалялся. Оранжевый отблеск от озера плеснул в глаза, оставив на несколько минут с чёрными точками, или вернее сказать, с натуральной фотоплёнкой на сетчатке, проецируя под веками недавний всплеск с очертанием увиденного, что не протрёшь, а иногда этот эффект тянул за собой и мигрень. Но в этом отрезвляющем моменте был и плюс: осмотревшись, чтобы ответить на вопрос, где я нахожусь, краем глаза приметил шалаш на пригорке. Эдакое зданьице, что собрали из чего пришлось: доски, большинство из которых напрочь прогнившие, с облупившейся краской; косая дверь, что не закрывалась до конца, и обрубки утепления из прохудившихся матрасов.
А после и вовсе огляделся по периметру. Помню эти просторы со своего детства, отрочества, мельком с юности: каждое лето родители спихивали меня с шумного и бурлящего города в размеренно тихое захолустье к бабушке с дедушкой. Это поле, которое никак до конца не пройти; озеро, что с каждым годом сбавляло накопленную воду, но возвращало её с приходом весны, когда двухметровая утрамбованная насыпь снега растекалась по улицам и полям вблизи деревни, что старела вместе с местными. Как бы это ни было обидно, но новая кровь не оставалась здесь дольше своего совершеннолетия, а лишь, поддаваясь ностальгии и забытому спокойствию детства, возвращалась наплевательски редко. Помню, как приходилось выходить в огород и срывать пару корней петрушки для обеда, который варит бабушка, или как она вечером приносит с сарая парное молоко, которое черпаешь железным стаканом с ведра. Ну и, конечно же, первая сигарета, первая стопка, первый поцелуй, первая любовь. Именно любовь приводит меня сюда? Её ли зов постоянно тянет к забытому, казалось, навсегда, но подсознательно всплывающему и звенящему в груди? Вопросов была уйма, только ответов никто не давал. Ни ветер, ни птицы, ни поджатые травинки – только будка что-то скрипела, точно пытаясь мне о чём-то рассказать.
Шаткое строение не вызывало подозрений – только любопытство и трепет чего-то отдалённо знакомого и одновременно чуждого. Таких шалашей по периметру было множество, и все построены местными для местных, что делили по расписанию пастушье дело ради справедливости, ведь головы скота держали все, а специализированный человек, если и был, то явно остался в летописях. Инициативой выстроились перевалочные пункты по огромному полю для отдыха и для того, чтобы лишний раз не схватить солнечный удар. Именно эта будка не всплывала в памяти, казалась неестественной здесь, чуждой, но сильно врезалась в голову, в воспоминания, пытаясь привлечь внимание. Неторопливо я поднял своё грузное, обмякшее тело, непривычно отдающее болючим импульсом в каждом шаге, и потянул его в сторону шалаша, как будто против своей же воли.
Всё же изначально стоило отметить, что я не впервые возвращаюсь сюда: происходит это как минимум раз в год, а в худшие времена может доходить до нескольких раз в месяц. Всегда оказываюсь возле озера и искренне удивляюсь новому строению, которого не было в моей памяти, как в первый раз. Это будто какая-то программа или сценарий с заранее прописанными местом, действиями и эмоциями, которые я непроизвольно выдаю, не осознавая до конца свои действия. Чем ближе я был к шалашу, тем отчетливее выдавался скулёж досок, а внутри него что-то насвистывало, подзывая меня, как делали это сирены, завлекая мореплавателей сладкозвучным пением. Но по пути я то и дело отвлекался на окружение: поле было в разрезах автомобильных колей, каллиграфично выписывающих линии. Отец в свободное время привозил нас на поле, садил меня на колени, чтобы я дотягивался до руля, и мы носились по относительно ровной земле, в две головы управляя машиной. Или зачастую огромной компанией разжигали костёр и готовили шашлыки.
Майский жук врезался в плечо, оранжевый свет в последний на сегодня раз выскочил из плена, а я наконец дошёл до двери: та пропищала нехотя, подгоняясь ветром, поэтому открылись внутренности, где пыль вальсировала под пробойным светом в помещении, где вмещался стол с разного сорта утварью, небольшая лампа и ящик. За столом сидела… Кто же она была? Я пытался выкопать из памяти её вид, но никак не получалось собрать воедино образ увиденной в прошлом девушки с овальной формой лица, с распущенными, почти что бесцветными волосами, что стекали по плечам, а под убывающим светом по-ангельски сверкали «петушки»; губы, которые она явно сгрызала, после чего приходилось мазать их гигиеничной помадой, выпученные светлые глаза, что смотрели совсем не на тебя, а глубже, внутрь, и мешковатая одежда, забранная у отца на «поносить». Сотни лиц, прошедшие сквозь мою не очень богатую на людей жизнь, никак не напоминали её. Скорее, она напоминала одновременно всех: ту, которой ты уступил место в маршрутке, но так и не осмелился сказать больше, чем «пожалуйста»; которая невзначай бросила свой взгляд на тебя в отделе бакалеи, или всё же ту, с которой провёл первое неловкое свидание, но после она тебе так и не ответила. А, возможно, девушка, с которой было всё очень близко, но вы так и не сошлись характерами?
Та, что сидела за столом, наблюдая за пределы пыльной комнатушки через окно, напоминала их всех разом. Почти куклой, только вздымая плечи от дыхания, девушка упирала голову ладонью, чтобы в перегрузе бессонницы голова не треснула об стол, хоть и держать её от тяжести уже практически невозможно. Я пытался проскочить ближе к девушке, чтобы мне ничего не мешало разглядеть таинственный вид, но вышли громогласные, трещащие шаги от ноющих под ногами досок с поддонов. Может, она испугалась, не ожидая гостей, но не подала виду, повернувшись через пару секунд и, как только увидев меня, улыбнулась по-матерински тепло, морща нос и крепко моргая. На уголках глаз проступили сонные слёзы, а улыбка быстро сменилась зевком, скрывающимся под аккуратной, очаровательной женской ладонью. Я сделал пару шагов к ней, но зашатался.
– Тоже клонит в сон? – с улыбкой уточнила девушка.
Я, уставши, плюхнул своё тело напротив неё, откровенно пялясь, будто никогда в жизни не видел себе подобных людей. Её это не смущало, а скорее веселило.
– У меня что-то на носу? – закрывая половину лица, спросила девушка.
– Нет, всё в порядке, – совсем без стеснения, будто говоря со старой знакомой, произнёс я.
Это сбило меня с толку. Я опешил от своего поведения, мотнув головой и отведя голову в сторону. За окном становились сумерки. Сдавливая смешок, она толкнула меня, и я снова бесстыдно таращился на неё.
– Ты опоздал, – сказала она нарочито тихо, но без обиды.
– А мне кажется, – я произнёс с иронией, – я вовремя. Как раз подходит дата.
Выходящее из рта без моего контроля не могло не насторожить, но я не сдерживал слова – они сами вырывались из-под зубов.
– Я сижу здесь уже часа два, видишь?
Девушка указывала на полное блюдце, что считалось пепельницей, и трясла пустую пачку тонких сигарет.
– Извини, Соф, – с полной уверенностью, что её зовут именно так, я произнёс. – Мог прийти раньше, но меня держит именно до сегодняшних дат. Причём так каждый год.
Девушка устало выдохнула. Так ли её зовут? Раз уж не было никаких возражений и даже мимолётного косого взгляда, значит, я как-то угадал, пользуясь интуицией.