Данир Дая – Всегда твой, но сегодня чуть меньше (страница 4)

После смерти деда Славы уже не было необходимости стоять в душных пробках два часа, а потом столько же ехать до деревни, открывать ворота, чтобы машина отца заехала во двор, а потом терпеть заботливую боль от крепких мозолистых рук дедушки, что от нескрываемой радости барабанили по моей спине. К вечеру баня, после – на импровизированное футбольное поле, туда, где я провожу каждую ночь в мечтах дремоты. Мне неожиданно вспомнилось, как после выигрыша в потном матче, отвесив по задницам противоположной команде мячом, мы отходили подальше, закурить по сигарете. Тогда табак пах приятнее. Или мне всё это кажется, и отвесили по задницам нам? Да и табак тогда был горький. Плохой сон знатно сказывается на памяти.

Где-то в этом плутании по дебрям вспоминалось, как в тот момент нашей – или не нашей, или ничейной – победы вдалеке виднелись девочки, что бежали. Не от кого-то, а спорта для, судя по их неторопливости и чередовании с разминкой. Была и она: белые, почти прозрачные волосы прыгали в стороны, а её щеки наполнялись кровью… Очередной прыжок на пробоине дороги. Я задремал, почти пропустив свою остановку. Резко выпрыгивал с места и по пути раскидал мелочь по затопленному коричневой жижей дну, собирая свои крошки, а после, протерев их об куртку, передал водителю, что из-за чуть не создал аварийную ситуацию.

Такой взбудораженный побег навёл ещё большей паники в скоплении народных перемещений. Спокойный выдох дал мне сообразить, что происходит вокруг и к чему можно прицепить взгляд, но пугало обилие бродящих, как по линиям, тел по главной площади. Удивляла грациозность их пути: они шли, уткнувшись в землю, но умудрялись не сталкиваться. Ни одного у меня проблемы с обществом, как могло до этого показаться. Первым делом, чтобы не споткнуться об людей, я решил отойти на пару метров вглубь. Ужасно неловко существовать здесь. Я нырнул глубже: улочки в суматохе рабочего дня не были любимчиками публики, а интересны только некоторым проходимцам, что, отвлекаясь от своих дум, вдруг ощущали красоту зимних времён здесь, будто с утра не ёжились в ожидании забитой маршрутки, чтобы доехать до горячо любимой работы. Воздуха было достаточно, чтобы продышаться от лёгкой паники – человеческие тела напоминали сильное течение, которое, подхватив тебя, сможет унести в открытое море.

Я был ребёнком большого города, воспитанный десятибалльными пробками, завышенными ценами такси, в вечно помрачённом состоянии и отрешённостью, но когда живёшь в собственно выстроенной изоляции, привычные условия города-миллионника со временем удручают. Я пытался выглядеть что-нибудь интересное, но глазу не за что уцепиться: видимо, привычка разглядывать обшарпанные стены въелась заразой, а приглаженные фасады не вызывали впечатления. В ужасе от потраченного времени на дорогу и поиске хотя бы одной зацепки я просто начал фотографировать всё подряд, сколько хватало бы памяти: лысого парня, проходящего мимо парикмахерской; ребёнка, кидающего снежки в собаку, которые та ловит, или единственный кирпич на всём здании, исписанный неразборчивыми словами и тегами. Я не претендовал на особый взгляд в фотоискусстве и врождённый талант, а разглядывал всё со смехом, забавным и понятным только для меня. Много фотографий с заваленным горизонтом, нечёткой композицией и иногда даже с пальцами по краям кадра, но я гордился любым результатом, потому что он был именно для меня. Чтобы любить своё дело, не обязательно уметь его делать с дотошностью. Опыт придёт, а начинать с чего-то стоило, хоть и критиковать было некому.

Солнечный день тихо сползал за дома, прощаясь с малочисленными штрихами облаков, и становилось морозно. Машины включали противотуманки, бессмысленно сигналя, как малые дети, а я увеличивал скорость щелчков, ловя что ни попадя. Моё фоторужьё, если можно его так обозвать, сигнализировало о своей кончине, но и смысла продолжать не было – выходной окончен. Знатно окоченевший и уставший от количества сегодняшней социализации, я прошёл мимо кафе, что сладким дуновением завлекало меня погреться и перевести дух, подзарядить фотоаппарат и под кофе и пончиком оценить собственные работы, ближе прижимаясь к стене, чтобы ни один случайный взгляд не усмотрел какого-либо кадра, а я после не горел со стыда, будто фотографии были не улицы, а голого меня.

Не воротя нос, осмелев на пару грамм за сегодняшнее путешествие, где я натурально смотрел страху в глаза, я зашёл в мягкое по своему теплу заведение, сразу же заказав карамельный десерт ради приличия и усевшись в угол распутывать клубок проводов и разлив себе собственного кофе. Тот кофе, что предлагали приготовить в заведениях, меня никогда не устраивал, поэтому я был сам себе бариста. Телефон не говорил ни о чём хорошем, вибрируя только от сотни сообщений в рабочем чате и напоминанием приложений об очередной скидке.

Спустя пару минут руки стало покалывать от жара, а фотоаппарат подал признаки жизни. Я не слишком внимательно разглядывал сделанные кадры, которые щёлкались в панической скорости, лишь пару раз ухмылялся каким-то интересным взглядам и стилистикам, неожиданно пойманным, но теперь точно упавшим в мой репертуар. И вдруг, пролистнув пару кадров дальше, волосы на руках встали дыбом, дыхание выбилось из-за кофе, что нерасторопным глотком ошпарил гортань. Я откашливался, не пытаясь привлекать внимания, заглушив сухой кашель рукавом: размытая и не задуманная фотография девушки, что напоминала Софию. Точнее, была её точной копией или вовсе была ей, выбравшись из сознания, материализуясь из частиц, что выпадали перхотью из моей головы, кусочками устаревшей мёртвой плоти. Именно так и никак иначе, ведь её образ жил именно в моей голове, но никак не в мироустройстве, где всё существует по определённым законам, а значит, появление Софии, которое не поддаётся логическому и разумному объяснению, объяснялось магическим мышлением.

Собираясь расторопно, чуть не забыв все вещи, оставляя их на поролоновом, потёртом диванчике, я бежал, истинно понимая, что этот бред я высосал из пальца просто потому, что иначе не мог объяснить это явление, оценивая своё состояние нездоровым и помешанным на какой-то размытой идее, отвергая случайность. Я всё равно бежал туда, на перекрёсток, надеясь, что София – или же похожая на неё девушка – застыла там в ожидании, словно как на фото. Кеды не цеплялись за корку льда на земле, и я, пытаясь сочетать скорость и равновесие, добрался до места, в котором меня ожидала… пустота. Даже день сбежал с этого места, выпустив вместо себя сумрак. Громогласно вспыхнул фонарный столб, звуковой волной стесняя другие шумы города. Проезжающие вдалеке автомобили перестали издавать свой привычный рёв. Стало совсем тихо, одиноко. Одиноко до какого-то звериного страха затаённой за углом опасности. Застыл уже я сам, не смевший шелохнуться: что-то мешало мне выбраться из этого дурацкого состояния, в которое я самолично влез.

Я покрылся чем-то вязким, будто упал в чан мёда. Подул тёплый ветер. За моей спиной я всем телом почуял присутствие, что, пытаясь не напугать меня, протискивалось под руки, выскальзывая ладонями по рёбрам, высчитывая их количество и их нежность, я почувствовал сквозь парку. Дыхание становилось ближе к уху, а я, утопающий в собственной жути, зажмурил глаза. Боялся, да. Но не понимал чего. Страх рассеялся только в полной темноте, а удушающая тишина сменилась смехом сверчков по разным углам, проскальзывая с одного уха к другому. На душу упало умиротворение. Я не помню, когда в последний раз чувствовал подобное, но оно и пугало, как бы я отчаянно ни пытался взять себя в руки и перестать прятаться. Пугало незнание, неестественность происходящего и эта скованность, которая вклеивалась на кожу разгорячённым воском. Что сделает мне скрывающееся за моими веками? Что я могу сопоставить в противовес, если не в ладах с самим собой? Я мог только чувствовать, как руки с парки вытеснялись вверх: с живота к груди, с груди к шее. Ухмылка нервно выдавилась, что помогло мне расслабиться: тьма, холод и страх сменились старыми просторами.

Жадно втягивая насыщенный воздух, глаза рябило от каких-то неестественных цветов, которые способны передавать только старые камеры. Щёки краснели от жара, конечности шумели после холода. Я не мог шелохнуться. Я будто попал в сонный паралич. Но мне и не нужно было делать этого. Сзади мне пытались что-то сказать, нашептать, но слова реверсировались. Как бы я ни старался разобраться – я не мог понять. Стук колёс по жестяным линиям испугал меня, но выбил из омута. Я оказался снова в маршрутке. Снова в забитой, толкающейся и душной. Пот просачивался через лоб, а за окном размывались светофоры, рекламы, вывески, новогодние украшения, дома. Я полностью проспал момент от перекрёстка до того, как сел обратно домой. Я не думал, как на автопилоте добрался до остановки – гул слов-перевёртышей прокручивался снова и снова, наращивая громкость. Рот переполнялся слюной, а в уголках глаз плавали чёрные пятнышки. Глубоко дышать не помогало. Я выбился из кресла, протискиваясь словно через пресс шайб человеческих тел, лишь ухудшая состояние, и пытался вытащить мелочь из кармана. Гул никак не прекращался. Гул давил не меньше людей. Я добрался до выхода, обильнее сглатывал слюну и парным телом выбрался в прохладу остановки. Гул был глубже, где-то под коркой, зудел, вибрировал и уже пищал. Последний вздох.