Данил Корецкий – Падение Ворона (страница 31)
— Знаешь, кто я?
— Знаю.
— Базар есть. Пойдем, покатаемся!
— Я не телка, чтобы меня катать. Хочешь базарить — базарь здесь!
— Тогда пусть все нарисуют ноги!
Ворон кивнул, и братва вышла во двор, где ожидали Колхозник и Мясник. Между ними тут же завязался оживленный разговор.
Гангрена взял стул и сел напротив Ворона. Помолчал, внимательно ощупывая его взглядом.
— Что-то ты на батю не очень похож, — наконец сказал он. — Молот у нас в авторитете, и вопросов к нему никогда не было. Потому что он никогда косяков не упарывал…
— А я упорол, что ли? — хмуро спросил Ворон.
— Пока не знаю, — многозначительно покрутил головой Гангрена. — Начал ты круто: с пеленок зону топтал… но то не твоя заслуга — мамашкина. Она весь срок в ДээРе[7] прокантовалась, а это, считай, санаторий! Многие бабы нарочно залетают от кого попало, чтобы туда соскочить…
— Ну, ты базар-то фильтруй! — резко бросил Ворон и сел ровно, наклонившись вперед и уперев кинжальный взгляд в мутные глазки собеседника. — Метешь метлой, как фраер локшовый!
— Да ты что, Воронок, огорчился! — Гангрена даже за сердце схватился, встал и пересел на диван, обнял, погладил по спине, будто успокаивая. — Я и в мыслях плохого не имел про Марусю! Просто бывает так: шалашовки всякие дают кому ни попадя — или нашему брату, арестанту, или конвойному, или вольнонаемному, да мало ли кому… Все, чтобы свое положение облегчить, а ребенка потом бросают, он им и сто лет не нужен… Так что не огорчайся, братское сердце, мы к тебе со всем уважением, это от бати к тебе перешло, он у нас в авторитете… Да и ты по малолетке круто отметился: пришил какого-то крысеныша, и в воспиталке[8] себя поставил, как положено… Ну, да потом какое-то мутилово пошло, не о нем сейчас речь…
— Чего ты меня обнимаешь, как бабу? — Ворон попытался отодвинуться, но Гангрена не отпускал — рука орангутанга крепко обнимала его за плечи и не давала двинуться с места. — Руку убери, не понял?!
Двумя руками, с усилием, он освободился от непонятно какого объятия — дружеского или смертельного.
Гангрена причмокнул и немного помолчал, внимательным взглядом изучая Ворона.
— А речь сейчас о тебе, — продолжил он после многозначительной паузы. — Кто ты по жизни? Чем живешь? Чем дышишь?
— Такие вопросы в ментовке задают! — Ворон отодвинулся на полметра и уперся в диванную спинку.
— В ментовке тоже иногда дело спрашивают! Только им мы отзываться не обязаны, а среди своих ни у кого тайн нет…
— Точно нет?
— Правильным пацанам скрывать нечего, а кривых, да путаных я распознаю и выправляю, — назидательно сказал Гангрена. — Говорят, хорошо выходит!
— Выходит хорошо, а заходит хреново, как в том анекдоте! — презрительно бросил Ворон.
— Ты что? — нахмурился Гангрена. — Обоснуй!
— Баба лавэ занесла в СИЗО, ей муженька вывели в оперский кабинет, будто на допрос, покувыркались, она накормила его досыта, вернулся в хату, а там ты его в оборот взял: обнюхал, под ногтями поковырялся, только в жопу не залез… И объявил, что он наседка, вот его мусора́ и подкармливают! И честного фраера с твоей подачи задавили шнурком… Это правильно, по-твоему?
— Откуда узнал?! — Гангрена ощерился, мгновенно превратившись из доброго дядюшки в хищного зверя из камерных джунглей, которому не досталась положенная пайка мяса.
— Значит, попал в точку! — усмехнулся Ворон. — Ничего я не узнавал! Просто представил, что так могло быть! И угадал! А сколько у тебя таких косяков было — кто знает? Ты и сам не знаешь!
— Какой-то ты борзый, — огорченно сказал Гангрена. — Я к тебе с уважением, по-хорошему, а ты мои портянки нюхаешь… Сидишь на разборе, а у самого волына за ремешком сзади… Думаешь, ворона сильней кота?
— Бывает! — кивнул Ворон. — Я сам видел, как вороны заклевали двух кошек. Одну — на глушняк!
Гангрена засмеялся неприятным, булькающим смехом.
— Никогда не слышал, чтобы вороны ели кошек!
— Никто не говорит, что их съели. Просто завалили!
— И ты это к чему?!
— К тому, что хвостом не бей особо!
— Я не бью, хотя и волыну не ношу. — Гангрена криво и противно улыбнулся, выпустив на миг из рукава блестящее жало заточки, и тут же спрятал.
Понимай: показал для ума-разума…
— Это ты решил, что всех вокруг пальца обвел. А кто ты такой есть? Блатной? Тогда похвастай своими делами рисковыми и славными! Да скажи, кому ты в общак отстегиваешь? А если никому, то ты барыга, тогда почему за «крышу» не платишь? Почему под блатного косишь? Почему четких пацанов калечишь, да на всех углах волынами размахиваешь?
— Ты меньше меня щупай, а то не только пушку нащупаешь! Дела мои далеко отсюда, время придет — узнаешь… А кому я отстегиваю, спроси у Пита Лисицы…
Гангрена улыбнулся еще противней.
— Слышал я, что ты про Пита песни поёшь. Вроде, как в цвет выходит: с отцом твоим они кореша, да и сам Пит — вор по высшему уровню… Только где он? Сам-то знает, что ты им прикрываешься?
— Время придет — сам и скажет.
— Ну, ладно, подождем… Я слышал, в твоей хате завалили кого-то?
— Соседа. Я его пожить пустил.
— Пустил пожить, а получилось — умереть, — скорбно покивал головой Гангрена. — Всяко бывает. Бывает, нарочно подставляют, бывает, по дурости, бывает, по случайности. А у тебя как вышло?
— Не знаю. Не подставлял я его — это точно.
— Верю, верю, — заулыбался Гангрена доброй улыбкой. Во всяком случае, он сам считал, что она добрая. — На тебя никто и не думает.
— А о чем тогда вообще этот базар? Ты же не за мою жизнь побазарить пришёл?
Гангрена засопел обиженно.
— Ну, почему бы и не поговорить за жизнь с сыном старого друга? Хотя… Прав ты, не пустой базар гонять я заявился. Есть, друг мой ситный, одна непонятка: кто-то продал ментам пацана нашего — Пашку Бузу. Ну, и брательника его заодно. Брательника мусора́ шлепнули, а Пашку в богатяновскую тюрьму запихнули, ему тоже стенка светит… И вот вопрос встал, простой, до невозможности: какой же гад это сделал?
Теперь мутные глазки заблестели каким-то дьявольским огнем, и свет от этого страшного огня проник в самую душу Ворона.
— Про Пашку знали только двое — Короткий и Оскаленный, — продолжал Гангрена. — Короткий вздернулся, видно совесть замучила, а Оскаленный ничего не знает… Если ему, конечно, поверить. Но я-то никому не верю!
Гангрена по-свойски подмигнул.
— Кроме тебя, конечно. Вот и решил с тобой по душам побазарить…
— А чего со мной базарить? Меня в это время в Тиходонске вообще не было!
— Не было, — кивнул Гангрена, не отводя прожигающего взгляда. — Но когда появился, Оскаленный тебе все и обсказал!
— Да что он обсказал?! Мы прилетели, по дороге из аэропорта менты остановили, проверили документы, все шмотки перетрясли… Я спросил: «А что ж такое?» Оскаленный пояснил: «Мол, было нападение на магазин». Вот и все!
— Ну, а ещё Оскаленный тебе что говорил? — настороженно спросил Гангрена. Он весь подобрался, стал чутким и внимательным.
— Да, ничего!
— Вре-е-е-шь, братское сердце! А про то, что Пашка к нему заходил, маслята спрашивал? Говорил?!
— Ни про какого Пашку базара не было! Имен он вообще никаких не называл. Сказал: приходил один черт, просил маслят для «ТТ», он не дал и тот ушел. Всё!
Гангрена кивнул и заглянул в свой блокнотик.
— Да, так он и мне сказал. Значит, не брешешь. А кто это слышал?
Ворон пожал плечами.
— Джузеппе сзади сидел… Слышал, или не слышал — не знаю, мотор шумел, да и Оскаленный говорил тихо, мне в самое ухо…
— А этот твой Джузеппе, он из местных? Что-то не припомню такого.
— Ну, вообще-то не наш, лет пять назад приехал, да и по большей части со мной на выезде работает. А только вернулись, нас Оскаленный и встретил.
— Надо мне с ним поговорить. Он где сейчас?