Данил Корецкий – Падение Ворона (страница 15)

Ворон открыл дверь и плюхнулся рядом с ним. Таксист встрепенулся, выходя из дрёмы, возмущенно повернулся.

— Ты что без спросу, как к себе до… — Но взглянув в лицо неожиданного пассажира, оборвал фразу на полуслове. Таксисты, как и другие рыцари сферы обслуживания, как правило, хорошие психологи и физиономисты: они чувствуют — с кем можно качать права, а с кем это категорически противопоказано, ибо обойдется себе дороже. Причем, гораздо дороже! Сожгут машину к едрене фене, да еще хорошо, если тебя самого перед этим в багажник не запихнут. И этот дерзкий клиент относился именно к такой категории.

— Давай на Лысую гору! — приказал Ворон. — Там подождешь, и обратно поедем!

— Да у меня заказ через полчаса, — отведя взгляд, пробубнил водитель.

— Нет у тебя никакого заказа! Ждешь, с кого три шкуры содрать! Поехал, а то вообще тачку заберу! — спокойно сказал Ворон. Но прозвучало это настолько убедительно, что таксист замолчал и покорно включил двигатель.

Всю дорогу ехали молча. Лишь пару раз Ворон показывал, куда свернуть: район издавна славился дурной репутацией и таксисты ездили сюда редко. У подножия застроенного старыми хибарами холма машина остановилась.

— Дальше не проеду, застряну, — просительным тоном пояснил водитель. — Надо будет трактором вытаскивать…

— Ладно, жди здесь. И не вздумай уехать! — Ворон хлопнул дверью и пошёл вверх по узкой грунтовой дороге, с огромными промоинами после дождя и глубокими колеями от грузовиков. В некоторых местах ямы и выбоины были засыпаны жужелкой — бурым скипевшимся шлаком сгоревшего угля. Наряду с жужелкой использовали золу от дров, из которой кое-где торчали обгорелые гвозди: район был обречен на снос и жители обогревались печами. На вершине холма, символично названного в память о шабашах, которые устраивали живущие здесь люди — в основном, бывшие арестанты и действующие уголовники, было тихо и пустынно. Даже на завалинках и уличных скамейках никто не сидел — тут это было не принято. Лишь кое-где копались в огородах, или кормили кур во дворах старички да старушки — остатки вымершего лихого поколения.

Так никого и не встретив, Ворон подошел к родительскому дому. Вид маленькой саманной завалюхи в глубине заросшего бурьяном двора вызвал у него смешанные чувства. Когда отец, освободившись в очередной раз, был назначен Смотрящим и держателем общака, воровская община купила ему этот дом — по тем временам роскошное жилище, с прекрасным видом на Дон и Левый берег. Но главное — отсюда просматривались все подходы к дому, а в случае опасности, можно было скатиться по косогору на набережную, или скрыться в заросшем кустарником овраге, а оттуда уйти через канализационный люк… Это была его родина, сюда они с матерью перебрались из комнаты в коммуналке, здесь он рос, читал интересные книги, играл в разбойников и пиратов с соседскими мальчишками, родители которых, как правило, тоже сидели в тюрьме… Они ничего не читали и просили его пересказывать истории про греческих героев, графа Монте-Кристо, трех мушкетеров… Из-за интересных рассказов они признавали его старшинство, а он научился свободно владеть словом, логично излагать мысли, грамотно говорить. Это здорово пригодилось, когда он попал за решетку: умение правильно «вести базар» ценится там не меньше силы, а зачастую и больше. Конечно, в правильных хатах…

Здесь он рос, набирался ума-разума, здесь до сих пор жили его родители. Но это был вчерашний день, мир бесправья и нищеты, и он был рад, что вырвался из этого опостылевшего места. Он даже не мог здесь долго находиться, ощущая почти физически давление безысходности обстановки и давно прошедших лет. И все же, здесь он многому научился, а некоторые детские воспоминания врезались в память на всю жизнь.

Например, вороны… Их было здесь видимо-невидимо. Наверное, из-за зернодробильной фабрики, которую ребята называли крупорушкой, стоящей под Лысой горой. На зерно слетались воробьи, голуби, вороны и прочая птичья мелочь. А они с пацанами ходили туда бить стекла. Высшим пилотажем считалось бросить кирпич со склона так, чтобы он попал в огромное окно на последней части траектории — когда уже не летел прямо, а падал: тогда стекло разбивалось полностью — сверху донизу, и надо было быстро улепетывать, чтобы не догнали разъяренные рабочие… А вороны — шумные зловещие птицы, потревоженные звоном сотен осколков летели над ними, хлопая крыльями и возбужденно каркая, как будто наводя погоню своими суматошными гортанными выкриками…

Старший брат Васьки-Курноса — Андрей Круглый, который жил через два дома и водил голубей, однажды забил тревогу из-за пропавшего сизаря: думал, что его переманил дядя Витя Косой, державший голубятню в трех кварталах. Но Костя с Курносом увидели, как вороны заклевали сизаря, а потом на его бренные останки жадно набросились и, урча, доедали худые, изголодавшиеся кошки с окровавленными мордами. Они стали бросать в кошек камнями и обратили их в бегство, а вороны по-прежнему кружили в небе, словно высматривали новую добычу.

— Я видел, как голубя заклевали вороны, и кошки его съели, — возбужденно рассказал Костя дома. Но родителей эта история не удивила.

— В мире все друг друга едят, — философски сказал отец. — Сильный сожрет слабого, более сильный сожрет его, а тот кто сильнее — сожрет более сильного… И так по цепочке.

— Значит, надо быть самым сильным? — спросил сообразительный Костик.

— На всякую силу найдется еще большая сила, — вмешалась мать. — Так что лучше держись в стороне!

Отец покачал головой.

— Всю жизнь в стороне не простоишь. Кто-нибудь обязательно сожрет. Если бояться тебя не будет…

— Значит, надо, чтобы боялись?

Отец кивнул.

— Чему ты учишь мальчика, Егор! — рассердилась мать и повысила голос, что делала редко. — Всегда найдется тот, кто сильней и страшней! И кого еще больше боятся! Да и слабый может волыну достать, или корешей подтянуть!

— Да, против кодлы переть трудно, — согласился отец. — Но можно. Если духовитость есть!

— А что такое духовитость? — заинтересовался Костя.

Отец усмехнулся.

— Подрастешь — узнаешь!

Через несколько дней Костя вновь столкнулся с воронами. Дело было перед грозой, низко опустились черные тучи, наэлектризованная атмосфера сгущалась, дурманя сознание и внушая непонятный страх… Стая ворон кружилась над домом, они спускались всё ниже и кричали всё громче, в их поведении появилось что-то угрожающее… Потом они стали с карканьем пикировать на огород — вначале по несколько штук, потом обрушились всей стаей, хлопая крыльями и молотя клювами, сбились в шевелящуюся черную кучу, из-под которой раздавались жалобные вопли — будто ребенок плакал.

«Что это?» — отстраненно подумал Костя, напуганный до полуобморочного состояния. Он стоял на крыльце, не было сил позвать взрослых, голова кружилась, он еле держался на ногах. Словно загипнотизированный, он смотрел, как из-под озверевшей стаи вырвалась одна из давешних кошек. Окровавленная, она, тяжело перебирая ногами, бросилась к дому и нырнула в подвал, ее не преследовали — вороны увлеченно доводили свою работу до конца. Когда они взлетели, на взрыхленной земле осталась вторая кошка — неестественно вытянувшаяся, застывшая, с оскаленной мордой и выклеванными глазами.

— Убили! Они ее убили! — закричал он, врываясь в дом.

— Кто убил? Кого? — всполошилась мать. И даже отец вышел из спальни, где любил подремать после обеда.

— Вороны! Они заклевали кошку…

— А-а-а-а… — Родители сразу потеряли интерес к теме. Только отец назидательно произнес:

— Я же говорил тебе: против кодлы не попрешь!

Они долго говорили про ворон:

— Ты думаешь, почему они по триста лет живут? — спросил отец. — Потому что хитрые! Ты можешь к ним вплотную подойти, и они будут сидеть спокойно. Но если у тебя ружье — то на выстрел ни за что не подпустят! Да что ружье! Палку увидят — и улетят!

Костя убедился, что это правда. Потому что когда Андрей Круглый решил отомстить воронам за голубя да и за кошку, он стал охотиться на них с отцовской двустволкой, — и безуспешно! Черные птицы могли часами кружить над их двором, не обращая на Андрея ни малейшего внимания, но стоило ему появиться с ружьем — они мгновенно исчезали. Правда, в конце концов, он их перехитрил: спрятался в сарае, проделал в крыше щель вроде бойницы и совершенно неожиданно ударил дуплетом по утратившей осторожность стае! Раздался грохот, полетели в стороны черные перья, несколько изломанных тушек рухнули на замусоренный огород, стая с испуганными криками рванулась в разные стороны, небо вмиг очистилось, только черные перья медленно кружась, планировали в воздухе…

Да, он многому научился у отца… Ворон вздохнул, отгоняя воспоминания, открыл покосившуюся деревянную калитку в жидком заборе и зашёл во двор. Навстречу, с хрипловатым лаем, бросился беспородный пес. Он был старым, подслеповатым но, несмотря на маленький рост, бесстрашно, точнее — бездумно, бросался на любого врага — подлинного или мнимого: на крупных собак, на людей, на машины… Отцовская школа — так и должен вести себя настоящий блатной!

— Волк! — крикнул Ворон. — На место!

Пёс, то ли узнав его по голосу, то ли уловив знакомый запах, перестал лаять и завилял обрубком хвоста.

Давно некрашеная дверь открылась, и из темного коридора, в галошах на босу ногу и своих любимых, затёртых до дыр, многократно штопаных штанах, светя синевой татуировок на загорелом голом торсе вышел отец с маленьким плотницким топориком в руке.