Данил Корецкий – Искатель, 1990 № 01 (страница 11)
— Мидори! Это все уже после смерти?..
Он хотел задать ей миллион вопросов, но первое, что у него вырвалось, было:
— Теперь я никогда не потеряю тебя, Мидори?
— Никогда.
Ее улыбка светилась. Они оба были нагими. Он не чувствовал ни возбуждения, ни стыда.
— Мы не умерли. Рой. — сказала она. — Просто мы стали новыми.
— Эпидемия погубила всех.
— Я знаю. Но мы не умерли.
— Расскажи мне, Мидори, как это было?
Он слушал ее, как ребенок, и всему верил, хотя и не понимал. Где-то в глубинах этого океана жизни, объясняла Мидори, планета фитонов смоделировала человека. Планета расшифровали формулу человека, словно он — гигантская молекула. Биосфера планеты поглотила Крейга и Мидори, очистила их от танасиса и воссоздала заново, сияющими и совершенными.
— Мы теперь неуязвимы для танасиса, — закончила Мидори — Мы стали новыми, Рой.
Розовый шрам, оставленный танасисом на щиколотке Крейга, теперь исчез. Исчезли и все другие шрамы на его теле. Он взял Мидори за руки, смотрел на ее совершенное тело и верил всему, что она говорила.
— А мы так долго старались убить эту планету… — сказал он.
— Но она не могла этого понять! Для нее смерть и разложение — один из этапов жизненного процесса. — Мидори yлыбалась. — Здесь жизнь никогда не разделялась, Рой. А в единстве жизни — любовь, и ничего, кроме любви.
— Да, любовь все соединяет. Я теперь знаю, что такое любовь.
И он рассказал ей про свои видения.
— Я тоже все это видела. Мы тогда были слиты со всепланетным сознанием.
— А мы по-прежнему будем есть, пить, спать?..
— Глупый Рой! Ну конечно! — Она засмеялась в потянула его за руку. — Пойдем, я тебе покажу.
Держась за руки, они побежали к пруду. Крейгу было больно бежать по острым камням. У пруда деревья сплетались верхушками, как в окружной стене, и образовывали несколько конусообразных «комнат», соединенных между собою проходами. «Комнаты» были сухими и чистыми, и в них царил серебристый полумрак. Когда они вышли наружу, Мидори указала ему на стволы, которые были покрыты коричневыми наростами. Она сорвала с одного из наростов тонкую пленку и обнажила гроздь плотно прилегающих друг к другу долек. Дольки были перламутрового цвета, каждая размером со сливу. Мидори откусила половину от одной из них, а другую протянула Крейгу.
— Попробуй, — сказала она.
Он попробовал. Долька была прохладной и свежей, с необыкновенным и очень приятным вкусом. Он съел еще несколько, изумленно глядя на Мидори.
— Их тут очень много, — сказала она. — И у каждой свой вкус. Они растут специально для нас.
Он смотрел на Мидори, на это красивое ущелье, залитое чуть загадочным светом. И не выдержал — закрыл глаза и отвернулся.
— Не могу. Я этого недостоин.
— Ты достоин. Рой.
— Нет, Мидори. Ты всегда любила эту планету. А я только думал, как ее убить. А теперь она подарила мне все это… Я хочу ее любить, но не могу! И никогда не смогу. Я просто не смею!
— Послушай меня, Рой. — Мидори стояла перед ним, но он не открывал глаза. — Жизнь на этой планете с момента своего зарождения обладала неограниченными возможностями, овладела окружающей средой, использовав лишь ничтожную часть своего потенциала. И жизнь эта никогда не разделялась, не восставала сама против себя. Но поэтому не было и эволюции. Жизнь здесь как бы спала. И она могла бы существовать вечно.
— Но тут явились мы с танасисом, да?
— Да. Мы заставили ее меняться, активизировать генную комбинацию; повысилась температура, и ускорились все процессы. А то, что происходит в одном месте этой планеты, может быть повторено в любом другом, потому что здесь все едино. Для этой планеты один год эволюции — то же самое, что для Земли миллионы лет. И здешняя жизнь поднялась на новый уровень сознания.
Он почувствовал, как она положила руку ему на плечо, но не открыл глаз.
— Пойми, Рой, — продолжала она, — мы разбудили ее! Теперь она знает и любит нас!
— Любит нас за танасис?!
— И Танасис она тоже любит. Своей любовью она победила танасис.
— И меня. Приручила меня. Приласкала. Дрянь такую. Не могу я, Мидори!
— Да нет же. Рой, нет! Теперь она нами думает. Мы биохимические мысли этого странного разума. И любой фитон — тоже мысль. Мне кажется, что мы заставляем здешнюю жизнь концентрировать ее интеллект. Мы для нее — что-то вроде системы символов. Мы стимулируем ее мышление. — Мидори понизила голос; он чувствовал ее тепло и близость. — Понимаешь, Рой, мы — первые ее мысли, которые могут думать сами. Это великая и священная тайна. Только через нас планета фитонов может постичь свою красоту, осознать свои чудеса. Она любит нас. Мы ей нужны. — Мидори прильнула к нему. — Посмотри им меня. Рой!
Крейг открыл глаза и увидел ее улыбку. Он провел рукой по изгибу ее спины, и Мидори задрожала. Крейг крепко обнял ее. Теперь ему было хорошо.
— Да, я люблю эту планету, — сказал он. — В тебе и через тебя.
— Я люблю тебя ее любовью, — прошептала она, уткнувшись ему в плечо.
Ошеломленные тем, что наконец обрели друг друга, они пошли к морю, взявшись за руки. Потом стояли на искрящемся песке, и холодная вода плескалась у их ног.
— Рой, ты можешь себе представить, что мы никогда не заболеем и не состаримся? И никогда не умрем…
Он зарылся лицом в ее волосы.
— «Никогда» — это же страшно долго! — сказал он.
— Если мы устанем, — улыбнулась она, — то сможем раствориться во всепланетном сознании. Ведь это же не смерть!
— И здесь будут жить наши дети.
— И их дети — тоже.
— И ведь теперь эта планета могла бы спасти каждого, верно? — спокойно спросил он.
— Да. И стариков, и больных. Здесь бы они нашли вечную бодрость и здоровье.
— Но там, на орбите, — он посмотрел в голубизну небесного ствола, — там крутится ракета и предупреждает всех, что эта планета смертельно опасна. Если бы только люди узнали…
— Что для них главная опасность — это они сами!
— Когда-нибудь узнают.
Данил КОРЕЦКИЙ
«ЧЕГО НЕ МОЖЕТ ДЕЛАТЬ МАШИНА»
Эта дверь тоже не поддавалась, и Моррисон долго бил в нее кулаками, пинал ногами; коротко разбежавшись, с маху ударялся всем телом о холодную безжалостную поверхность.
Все усилия не давали даже повода для иллюзий, с таким же успехом можно было биться о скальный монолит. Может быть, поэтому, а может, подсознательно, вспомнив действие одурманивающего газа, которым его угостила одна из предыдущих дверей, Моррисон оставил надежду войти и побрел дальше.
Он уже давно не ориентировался ни во времени, ни в пространстве.
Намертво запертые двери, выплевывающие порции тошнотворной смеси, глухие, с замаскированными, пропускающим свет только в одном направлении окнами стены домов уходящие высоко вверх, пустынные, без единого человека, улицы…
Само по себе это было привычным. В родном городе Моррисон жил в таком же доме, надежно огражденный от внешнего мира несокрушимой дверью, готовой выпустить в непрошеного пришельца, если его активность превысит установленную норму нагрузки на сторожевой механизм, точную струю нейтрализующего газа, иногда он смотрел в поляризованное стекло окна на вечно пустую улицу, ничуть не удивляясь тому, что на ней нет людей и автомобилей. Действительно, ходить по улицам не было никакой необходимости: под каждым домом имелся гараж с выходом на подземные автотрассы, а в верхних этажах располагались винтолеты, готовые доставить тебя в любое нужное место. Моррисон никогда не открывал внешнюю дверь, не только в силу сложившихся традиций — когда-то давно это было небезопасно из-за загазованного воздуха и возможных нападений преступников, сколько оттого, что не появлялась такая потребность. Комнатная автоматика создавала самый полезный для здоровья климат, трубопроводы доставляли нужные вещи, еду и напитки — бары, рестораны и дансинги располагались в самом доме, — а на службу он добирался по подземно трассе…
Сейчас, оказавшись на улице, да еще без привычной оболочки автомобиля или винтолета, — Моррисон взирал на окружающие его дома с чувством черепахи, рассматривающей снаружи свой собственный панцирь.
Садясь в винтолет, Моррисон и подумать не мог, что такое возможно. Он нажал кнопку личного опознавателя, и короткий радиошифр открыл верхний люк ангара. Машина бесшумно устремилась в небо. Земля уходила вниз, уменьшались и скользили назад громады небоскребов. За городской чертой расстилалась равнина с восстановленной зеленью: и деревья, и трава, и эти, как их… кустарники. Все самое настоящее, точь в-точь как до Великого кризиса.
Прямо по курсу протянулась извилистая серая лента — надежно забетонированное русло Лакомы. Скоро пустят воду, и река тоже станет настоящей. Зато в случае повторений Лакомского ЧП или других подобных происшествий радионуклиды не проникнут в почву, а дезактивация наружных поверхностей — хорошо отработанная, а потому несложная процедура.
Все осталось по-прежнему. Человек пережил сотворенные им же катаклизмы и остался самим собой.
«Остался ли?» — вдруг подумал Моррисон и удивился внезапной мысли. Откуда она взялась? Ах, вот оно что…
Внизу проплывал двойной ряд куполов из освинцованного стеклопласта. Раньше, «до того», автоматика заранее бы изменила маршрут, чтобы винтолет обогнул опасное место. Теперь опасности не представляет…