Данил Коган – Ночной хозяин (страница 27)
Оттавио оставалось только подчиниться. Он одним движением заглотил ядовитую субстанцию, избавился от пояса с мечом, пистолем и колдовскими компонентами. Неохотно выложил на стол свой аспект. В чужой монастырь со своим уставом не ходят.
Примерно через час в трапезную, в которой одиноко пребывал Оттавио, за ним явился монах с деревянной табличкой, на которой мелом были изображены какие-то символы и цифры, видимо, их путеводитель. Оттавио скептически осмотрел свого довольно щуплого Вергилия и спросил:
— Я могу потерять сознание во время обхода. Вытащишь меня?
— Не беспокойтесь, вытащим.
— Ладно, веди меня, Вергилий, в глубины местного ада!
— Мое имя Савл, ваша милость. Сперва вы должны пробудить ИХ.
Оттавио, сопровождаемый Савлом, которого он про себя все равно называл «Вергилием», спустился обратно в центральный двор обители. Монах о двух именах, хоть от одного из них он и отказался, повел его к четырехугольной часовне, выстроенной в середине двора так, чтобы представлять по отношению к стенам монастыря вписанный в квадрат ромб.
Часовню выстроили двухуровневой, и верхний уровень, находящийся под крышей, был занят сложнейшим механизмом: сплошные колеса, шестерни, пружины, передаточные валы. В нижней части — под потолком — висели приводящиеся чердачным механизмом в движение бронзовые молоточки, которые в определенной последовательности должны были звонить в многочисленные ритуальные колокольчики. Музыкальная машина уже дважды, пока Оттавио пребывал в монастыре, наигрывала мелодию умиротворения. Эти звуки составляли формулу тех самых чар, которыми он вчера успокоил одержимого — младшего гер Доннера.
Он не понимал, как эта машинерия может работать. Не в смысле устройства механизма. А в смысле действенности машинной молитвы.
У входа в часовню висел огромный золоченый, расписанный каббалистическими символами и рунами, гонг. Артефакторы поймали частичку Владыки Гипериона и заточили его в звонкую медь.
Монах кивнул Оттавио на лежащую в специальном углублении возле гонга колотушку, подошел к стене часовни и с усилием потянул вниз какой-то рычаг. Молоточки с шумом и лязгом втянулись в отверстия потолка. Оттавио покачал головой.
— Потрясающе, — сказал он. — Впервые такое вижу.
— Раньше, тут, в часовне, молились одновременно тринадцать братьев, — ответил «Вергилий». — Ритуал умиротворения проводился каждые два часа. Кому-то подобное казалось утомительным, — он презрительно фыркнул. — Потом субприор распорядился смонтировать тут эту… фисгармонию. Теперь достаточно троих братьев, которые просто наполняют молитву сей механической монстры Волей. А я так скажу. Неправильно это. Отношения с Теми, кто рядом [80], должны быть личными. Наполненными Верой и Волей, идущими, как и молитва, из живой человеческой души, — монах резко замолчал.
Оттавио взялся за тяжелое било и легко ударил в церемониальный гонг.
Вауууммм.
Разнесся по обители зов церемониального золота.
И еще. Ууумммва.
Еще… било заставляло золоченую медь звенеть, звать, петь. Петь песню пробуждения.
Когда отголоски последнего, седьмого, удара накатили на серые стены монастыря и погасли, в алтарных нишах зашевелились тени. Тени, которые некому было отбрасывать. Призрачный, еще нечленораздельный, многоголосый шепот наползал со всех сторон, проникал прямо в разум, вкрадчиво просачивался под кости черепа, пробовал призрачными коготками душу.
— Ну что, — сквозь нарастающий отзвук стонов просьб и причитаний прорвался обыденный, кажущийся резким карканьем, голос «Вергилия». Монах вынул из поясного мешочка серебряную цепь-оберег с плоскими широкими звеньями, приладил на шею. — Начнем, с соизволения Владык. Сделаем круг по двору, потом спустимся вниз. Если сдюжите, — закончил он с некоторым сомнением в голосе.
Actum:
Оттавио бредет, пошатываясь, держа в поле зрения спину своего проводника, озаренную неярким ореолом света, исходящего от масляного фонаря. Призрачные голоса оголодавших духов рвут сознание, обещают, соблазняют, грозят, требуют, рыдают и ярятся.
«— Впусти, впусти… холодно, дай согреться…. мне так давно не приносили жертв… смирись, жалкий смертный… возьми мою силу, возьми… сокровища земные будут… пусти… ты не справишься… возьми меня, меня… презренный червь, как ты посмел… кровь, я чую кровь…».
Как у него пошла юшка, он не заметил, просто в какой-то момент обнаружил, что рубашка на груди промокла от крови. Оттавио втягивает ноздрями порцию серого порошка, напрочь закупорив носоглотку. Дыша ртом, оставляя после себя оседающий на стенах древних катакомб серебристый туман, он идет сквозь холод, сквозь боль, сквозь непрерывный, накатывающий прибоем хор множества голосов. Тащится, из последних сил повторяя формулы ритуала выбора, по волосяному мосту между безумием и смертью. Здесь ему не могут помочь никакие заклятия, никакое могущество. Стоит отступить, сдаться, и сонм алчущих поклонения и жертв душ разорвет на части ветхое полотно его души.
Остается только идти.
Не отступать.
Проход впереди, кажется, постоянно меняет свою форму. Иногда Оттавио ощущает, что он падает в бездонную дыру, иногда — что он воспаряет вверх. Тьма, отброшенная к стенам при их приближении, кривляется, клубится на границе зрения, крадется следом. Ожидает.
Этот меч он замечает сразу. Тот как будто высвечивается для Оттавио в темноте подземелья, отбросив на смыкающиеся, искаженные стены блики света от фонаря Вергилия. Меч лежит в предназначенной для него нише и молчит. Однако меч вовсе не пустой атрибут. От него исходит ровное и непрерывное излучение потусторонней силы.
Оттавио резко останавливается. Смотрит на левую руку. Та вся в крови. Он кладет руку на клинок, усилием Воли отодвигает на задворки сознания все иные голоса.
Спрашивает.
И получает ответ.
Торопливо надев серебряный амулет, выданный ему заранее субприором, он хрипит:
— Я нашел. Можно подниматься.
Actum est.
Сидя возле камина в кабинете субприора, Оттавио отбирал у пламени, пляшущем в каменной пасти, его ярость и жар и потихоньку приходил в себя.
Павсаний записал в пергамент разрешения инвентарный номер выбранного ар Стрегоном симбионта, склонил голову на бок и своим пыльным голосом проскрипел:
— Оружие? Хороший выбор. Удивительно, как вы смогли его отыскать. Одухотворенные клинки перестали массово делать сотни лет назад. Слишком хлопотно. И не слишком эффективно.
Когда монах склонил голову к плечу, Оттавио наконец понял, на кого он похож.
— Вы же из Шелленбергов, так, ваше преподобие?
— Вы знали кого-то из моей бывшей семьи? — холодно прошелестел Павсаний.
— Имел честь быть одним из учеников магистра гер Шелленберга, в Вышеградском университете. Вы очень на него похожи, одни очертания лица.
— Аааа. Мой знаменитый старший брат, — в этой фразе, помимо привычного уже слуху шелеста бесстрастно переворачиваемых сухих страниц, внезапно промелькнуло некое подобие живого чувства. — Теперь у меня иные братья и иные обеты. Ну что ж, выбранного вами симбионта доставят в пантеон Эвинга в течение двух ближайших недель. Я, к сожалению, не могу вам поведать, как меч попал в обитель и какова его история. Записей о нем я пока не нашел. Вам пора уезжать. Пусть длань Владык укроет вас от невзгод, — прелат протянул Оттавио перстень для поцелуя, и тот склонился над сморщенной старческой рукой.
Все тот же блеск клинков1
Оттавио вернулся в город еще до сумерек.
Обратное путешествие сложилось на удивление удачно. Горячие прикосновения Владыки Гипериона высушили дорожную грязь. Паром через Марну обнаружился возле берега и отчалил сразу после того, как аудитор завел на него своего одра. Ландскнехты на воротах пропустили махнувшего пергаментами чиновника префектуры без лишних вопросов. Серый особняк на Альфонсштрассе гостеприимно принял в свое чрево блудного сына.