Данил Коган – Изгой рода Орловых: Барон (страница 10)

Вейла сжала губы, но кивнула. Я молчал, потому что решение о маршруте было не моим, но руки уже проверяли содержимое сумки.

Мы двинулись на юг по ветви. Через двести метров Далан нашёл спуск. Когда-то это была рабочая лестница, но давно заброшенная: перила сгнили, один из нижних участков обвалился, и Далан проверял каждую ступень копьём, прежде чем ставить ногу.

Спуск занял двадцать минут. С каждым метром свет тускнел. На десяти метрах ниже Пути кристаллы стали мельче и реже, голубое свечение сменилось зеленоватым, а потом и вовсе сошло до слабого мерцания, похожего на свет гнилушек. Запах изменился: со свежего и смолистого, на сырой, грибной, с привкусом гнили. Мох под ногами стал мягким и скользким.

На уровне подлеска было тихо.

— Не отставать, — тихо сказал Далан. — Дистанция — три шага. Говорить шёпотом. Факелы разжигаем по моей команде.

Тропа на уровне подлеска была узкой и проходила по корневым выходам, мощным горизонтальным корням, которые тянулись от стволов и переплетались в арки, мосты и навесы. Под ногами хлюпало. Где-то капала вода. Я считал шаги, и на триста двадцатом шаге Далан поднял руку.

Мы остановились.

Впереди, в двадцати метрах, тропа проходила мимо старой платформы-стоянки. Платформа была прибита к стволу на высоте двух метров — деревянный настил на кронштейнах, с покосившимся навесом из коры. Стандартная привальная площадка для караванов, работавших по наземным маршрутам.

Далан подошёл ближе, замер и обернулся.

— Лекарь.

Я подошёл.

Под платформой, в корнях, лежали два тела — мужчина и женщина. Мужчина на спине, руки раскинуты, голова повёрнута под неестественным углом. Перелом шейного отдела позвоночника, смерть мгновенная. Падение с высоты тридцати метров. Он упал с моста.

Женщина лежала на боку, в трёх метрах от него, у основания корня. Открытый перелом на левом бедре средней трети бедренной кости, белый обломок выходил через кожу, а вокруг — тёмное пятно на мху, засохшее. Артерия цела, иначе она бы обескровилась за минуты. Грудная клетка поднималась и опускалась.

Живая.

Рубцовый Узел включился автоматически, как программа-скринсейвер: я видел структуру повреждения. Перелом косой, с фрагментацией, но магистральная артерия и вена бедра сохранены, кровопотеря умеренная, шоковый индекс в пределах компенсации. Кожа бледная, холодная на ощупь, пульс на лучевой.

— Далан. Факел.

Далан высек искру, раздул огонь. Тёплый свет залил тропу, и тени отпрянули, как нашкодившие собаки.

— Нур. Горшок с углями ставь сюда. Мне нужен кипяток. Вейла, достань из моей сумки боковой карман, там мазь в глиняном горшочке и полоски ткани.

Они двигались быстро, без лишних вопросов. Вейла подала мазь и ткань. Нур поставил горшок, подбросил угля, налил воду из фляги. Я разорвал рукав рубахи незнакомки и наложил жгут выше перелома, на верхнюю треть бедра. Мох прижал к ране, зафиксировал полоской ткани.

Нужно нечто похожее на шину. Обломок настила валялся в трёх шагах. Я примотал её к бедру, обложив полосками ткани, и закрепил узлами. Каждый узел — привычное движение пальцев, память тела из прошлой жизни, которая просыпалась в моменты, когда мозг переключался с анализа на действие.

Когда вода закипела, я бросил в горшок щепотку мха и угля, дождался помутнения и процедил через ткань. Получившуюся кашицу нанёс на рану вокруг перелома, промазал края, закрыл повязкой.

Женщина пошевелилась. Веки дрогнули. Глаза открылись.

— Тихо, — сказал я. — Не двигайтесь. Перелом ноги. Вы упали с моста.

Она смотрела на меня и, кажется, не понимала ни слова. Потом сглотнула, облизнула потрескавшиеся губы.

— Мост… упал. — Голос был хриплый, едва слышный. — Мы шли… ночью. Канаты… лопнули. Нет. Срезали. Кто-то… срезал.

— Сколько вас было?

— Четверо. Тим… — Она повернула голову к мужчине, увидела его, и что-то в её лице изменилось. Она закрыла глаза. — Тим. Двое других ушли за помощью. Вчера… утром. Не вернулись.

— Ваше имя?

— Ирма. Караван Зелёной Тропы. Мы везли соль… в Мшистую Развилку.

Планки настила лежали кучей у корня, перемешанные с обрывками канатов. Я подошёл и поднял один обломок.

На свежем срезе, в перекрестье волокон, поблёскивала маслянистая плёнка — бледно-серая, с лёгким перламутровым отливом. Я поднёс обломок к факелу.

Плёнка была тонкой, как конденсат на стекле. Она покрывала только срез, только то место, где лезвие прошло через волокна. Как будто инструмент, которым резали канат, был смазан этой субстанцией.

Рубцовый Узел отозвался мгновенно. Знакомое ощущение, похожее на аллергическую реакцию в зачатке.

Я знал, как ощущается субстанция Кровяной Жилы: тепло, пульсация, резонанс, как будто трогаешь что-то живое. Знал, как ощущается серебро: холод, чистота, «тишина».

Это было другим. Серая плёнка не была тёплой или холодной. Она была… пустой. Как будто я прикоснулся к дыре в ткани мира, к месту, откуда что-то было вынуто, и пустота осталась. Рубцовый Узел реагировал на неё предупреждением.

Я обернул обломок в кусок ткани, стараясь не касаться плёнки голыми пальцами, и спрятал в сумку.

— Нашёл что-нибудь? — голос Вейлы сверху, с тропы.

— Нашёл, но пока не знаю что.

Далан и Нур соорудили носилки из копий и плаща. Мы уложили Ирму, привязали ремнями. Она снова потеряла сознание из-за болевого шока.

Подъём с носилками занял вдвое больше, чем спуск без них. Далан и Нур несли, сменяясь каждые пятнадцать минут. Я шёл рядом с носилками, проверяя пульс Ирмы каждые пять минут и контролируя повязку. Вейла замыкала, держа факел и оглядываясь в темноту подлеска.

Когда мы выбрались на Ветвяной Путь с другой стороны ущелья, было уже темно. Кристаллы на стволах горели ровным голубоватым светом, и после подлеска их свечение казалось ослепительным, как электрический свет после нескольких часов в подвале.

Мы остановились на привальной площадке — широкой, с навесом, с остатками чужого кострища. Далан и Нур уложили носилки. Вейла разожгла очаг. Я сел рядом с Ирмой и стал менять повязку.

Рана выглядела… приемлемо. Мазь работала: мох впитал лишнюю влагу, уголь подсушил края — воспаление минимальное. Обломок кости торчал из тканей, белый и неуместный, как осколок фарфора в грязи. Вправлять здесь, на привале, без инструментов и стерильности, я не стану, но стабилизировать до Узла смогу.

— Она довезётся? — спросила Вейла, подойдя с кружкой тёплой воды.

— Если не будет осложнений. Мне нужно поить её каждые два часа тёплой водой со мхом и менять повязку утром и вечером. Шина держит, перелом зафиксирован. Главная опасность в инфекции.

— У нас есть лекарства?

— Корневые Капли. Одна склянка в день. Если давать ей, останется девятнадцать на продажу.

Вейла помолчала.

— Давай, — сказала она. — Живая женщина, которую мы спасли — лучшая реклама товара в Узле. Кто делал лекарство, откуда, почём.

Я влил Ирме первую дозу Корневых Капель. Она проглотила, не приходя в сознание.

Потом я отошёл к краю площадки, сел, свесив ноги в темноту, и достал из сумки обломок каната, завёрнутый в ткань. Развернул. Серая плёнка на срезе была на месте — маслянистая, перламутровая, мерцавшая в свете ближайшего кристалла.

Рубцовый Узел снова отозвался покалыванием. Я сосредоточился, пытаясь «прочитать» субстанцию, как читал витальность растений или кровоток пациента. Закрыл глаза. Направил поток от Узла к кончикам пальцев.

Пустота.

Серая субстанция поглощала резонанс, как чёрная дыра поглощает свет. Мой поток уходил в неё и не возвращался. Рубцовый Узел зафиксировал потерю. Плёнка забрала крупицу моей витальности и ничего не дала взамен.

Я убрал руки и завернул обломок обратно в ткань. Вытер пальцы о штаны. Покалывание прекратилось, но лёгкое онемение в подушечках указательного и среднего пальцев правой руки осталось, как будто кожу обожгли и она потеряла чувствительность.

Субстанция Кровяной Жилы была жизнью, Серебро было иммунитетом, серая плёнка на обломке не была ни тем, ни другим — она была вычитанием. Мицелий Мора разрушал, заражал, колонизировал. Серая субстанция не делала ничего подобного, она просто забирала.

Древоотступники срезали мост лезвием, смазанным веществом, которое убивает витальность. Живые канаты потеряли прочность в точке среза, потому что из них вырезали жизнь.

Вот почему один удар, вот почему такой ровный срез. Лезвие могло быть обычным — железо, кость, камень. Дело в смазке.

— Лекарь, — Вейла стояла за моей спиной. — Ты третий раз трогаешь этот кусок верёвки. Объясни.

Я посмотрел на неё.

— На срезе каната вещество, которое раньше не встречал, — сказал я. — Бледно-серая маслянистая плёнка. Субстанция поглощает витальность. Забирает, не давая ничего обратно. Древоотступники мажут ею лезвия, и живые канаты теряют прочность в точке среза.

Вейла молчала. Потом села рядом, подтянув колени к груди.

— Чёрная Смола, — тихо произнесла она. — Так её называют в Узле. Я слышала это слово дважды: один раз от Руфина, один раз от торговца из Корневой Кузни. Оба раза шёпотом. Руфин сказал, что это вещество, которым Древоотступники убивают деревья. Торговец сказал, что его добывают из Мёртвого Круга — аномальной зоны на юге, где все деревья погибли триста лет назад. — Она помолчала. — Больше я ничего не знаю. В Узле за это знание могут и убить.

— Почему?

— Потому что тот, кто знает, как добывать Чёрную Смолу, знает, как убить Виридис Максимус. А это преступление, за которое казнят всех: виновного, его семью и его деревню.