Данил Харченко – Исповедь Клэр (страница 2)

«Хиллкрест» был прекрасен — до боли, до дрожи в пальцах.

И, может быть, именно поэтому всё здесь казалось временным. Слишком красивым, чтобы быть вечным.

Я помнила тот день, когда получила вторую записку.

Это было ровно за неделю до полнолуния. Я тогда рано вернулась в общежитие — отпросилась с философии, сославшись на головокружение. В «Брайер-Холле» было тихо. Я сняла пальто, поставила чайник и заметила конверт, лежавший на моём столе. Точно такой же, что и тот, в котором пришла первая записка: белый, плотный, без подписи.

Когда я открыла конверт, мои опасения подтвердились.

Это было то ли предупреждение, то ли угроза — трудно сказать. Но я сразу поняла одно: за мной наблюдают.

С того дня я чувствовала это буквально кожей. Каждый шорох в коридоре, каждый смех за спиной, каждый взгляд, который задерживался на долю секунды дольше обычного, — всё отзывалось в теле дрожью. Иногда казалось, что меня фотографируют, что кто-то идёт следом. Я ловила своё отражение в зеркальных витринах и боялась.

Но я не позволила страху взять надо мной верх.

Я продолжала улыбаться, носить форму без единой складки, сидеть на первых рядах, отвечать на занятиях. Всё как всегда — идеальная девочка из «Хиллкреста», гордость кампуса, пример для младших.

Играть эту роль было несложно. Я и так жила двойной жизнью.

В университете я была одной — собранной, мягкой, доброжелательной, почти безупречной, а за его воротами — другой. Настоящей. Раскованной, живой, безумной.

В стране, где никто не знал, кто я, я могла быть собой — смеяться слишком громко, пить вино на крышах, танцевать под The Police до рассвета. В этих ночах было больше жизни, чем во всех утренних лекциях вместе взятых.

Я не хотела, чтобы в «Хиллкресте» узнали меня настоящую. Там мне нравилось быть идеалом. Это давало силу. И защиту, как я тогда думала. Но теперь…мне кажется это смешным. Ведь именно идеальный образ довёл меня до того, что меня пытаются убить.

Моя подруга Лора Санчес — единственная, кто понимала ту мою сторону.

Такая же безумная, как и я.

Мы даже немного походили: светлые волосы, тонкие запястья, одинаковые улыбки, будто вырезанные из журнала. Но Лора была ярче. Её голубые глаза — холодные, как лёд на озере Плэсид, — могли обжечь сильнее любого огня.

Она была моей отдушиной, моим напоминанием, что под всем этим глянцем и приличием я всё ещё жива.

Я часто думала, что Лора — мой антипод и спасение. С ней я могла позволить себе быть дерзкой, несдержанной, даже опасной. И, может быть, именно это привлекало меня в ней — смелость, которой мне самой не хватало.

В университете же у меня были другие подруги — Вероника, Одри, Джиневра. Такие разные, но по-своему близкие. С ними я играла роль идеальной Клэр Ланкастер, а с Лорой — просто была Клэр.

И, может быть, поэтому я старалась защитить их всех от того, что происходило со мной.

Я не могла позволить, чтобы кто-то пострадал из-за меня.

Если бы хоть одна из них пострадала… я бы этого не пережила.

Записки не переставали приходить.

Через неделю после второй я нашла ещё одну — аккуратно сложенную, с короткой фразой, будто вырезанной из разговора, который я не должна была услышать.

Текст намекал на то, что за мной продолжают наблюдать.

Но самое странное было в другом — почерк. Он был другим. Совсем другим.

Я заметила это ночью, лежа в кровати под одеялом, с фонариком в руке. В комнате все спали: Одри тихо посапывала, Вероника что-то бормотала во сне, а Джиневра ворочалась, пытаясь укутаться плотнее. Я достала три записки из ящика стола и разложила их на коленях. Свет фонаря дрожал, и от этого буквы будто шевелились.

Одна рука — чёткая, ровная, с длинными штрихами, будто писала женщина. Другая — неровная, угловатая, будто писал кто-то, кому было трудно удержать ручку.

Я не сомневалась — это были два разных человека.

Я провела пальцем по бумаге и ощутила, как под кожей прошёл холод.

Если раньше я думала, что за мной следит кто-то один — безумец, одержимый или просто завистник, — то теперь стало ясно: их больше. Намного больше.

И все они знали, где я живу, во сколько возвращаюсь, какие платья ношу, с кем разговариваю.

От этой мысли дыхание сбилось. Казалось, стены «Брайер-Холла» сжались ближе.

Я спрятала записки обратно в ящик, но долго не могла заснуть.

Всё внутри кричало, что я в опасности.

Но я ещё не знала, что всё гораздо хуже, чем я могла представить.

13 декабря 1983 г. Утро.

Я проснулась очень рано, ещё до того, как девочки начали шевелиться в своих кроватях. Комната утопала в бледном утреннем свете, а за окном медленно таял туман. Я подняла голову и посмотрела на маленький календарь, прикреплённый к стене у кровати. 13 декабря. Я взяла карандаш и вычеркнула эту дату. Секунда — и тонкая линия перечеркнула ещё один день моей жизни. Когда я пробежала глазами по остальным — 3, 5, 8, 10 — сердце сжалось, а зубы сами собой сомкнулись от внутреннего напряжения. Осталась ровно неделя. Ровно семь дней, прежде чем всё закончится.

Странно, но в последние дни стало легче. Галлюцинации исчезли, и голоса больше не мерещились. Я слышала их раньше — в коридорах, в аудиториях, даже в библиотеке, между страницами старых книг, — но теперь они замолкли. Совет профессора Миллера, кажется, действительно помог. Он настоял, чтобы я перестала есть еду из столовой, и я послушалась. Я начала носить с собой своё — яблоки, хлеб, иногда орехи — и уже через несколько дней будто вышла из тумана, в котором блуждала последние недели.

Вообще, мне повезло, что я нашла людей, которые понимали, через что я прохожу. Точнее — они нашли меня. Профессор Миллер был первым. Это случилось две недели назад, после лекции по метафизике. Когда студенты разошлись, он закрыл дверь и сел напротив меня. В тот момент я испугалась — не того, что он скажет, а того, что может сделать. В голове промелькнули картины: как он встаёт, достаёт нож, как на обложке какого-нибудь романа, что читала Джиневра постоянно, или просто оборачивает меня тенью и заставляет молчать навсегда. Но он не сделал ничего из этого. Он просто посмотрел на меня спокойно и сказал: «Клэр, ты должна знать правду».

И я узнала. Правда оказалась хуже любой лжи, в которую я когда-либо верила. Всё, что я любила — университет, кампус, привычные голоса и лица — оказалось насквозь гнилым. «Хиллкрест», этот храм красоты и разума, с его колоннами, библиотеками и гордой историей, стоял на костях тех, кто когда-то верил в него так же, как я. Миллер рассказал мне о культе. «Белая правда» — вот как они себя называли.

Раньше я слышала об этом — от старшекурсников, от сторожа у западного крыла, от девочек из младших курсов, которые пугали друг друга историями о маньяке в лесу. Мы смеялись, обсуждали, кто бы выжил, и я, конечно, шутила, что у меня больше всех шансов. Но это не были байки. Культ действительно существовал. Только не в чьих-то сказках — а здесь, в стенах университета, среди нас.

Их вера была искажена до безумия. Они считали, что, убивая самых талантливых, красивых и одарённых студентов, они жертвуют свет во имя величия «Хиллкреста». Что университет живёт за счёт этих жертв, впитывает их кровь, их энергию, их блеск. Чем больше невинных погибнет — тем выше слава и богатство кампуса. Миллер сказал, что это длится десятилетиями, что каждая эпоха имела свои ритуалы, свои оправдания, свои имена для одного и того же зла.

Я слушала его, и у меня холодело внутри. Хотелось смеяться, отрицать, кричать, но я знала — он не лгал. Он показал мне документы, старые газетные вырезки, отчёты, которые почему-то никогда не попадали в архив. Там были имена — девушки, исчезнувшие без следа, фотографии, статьи с одинаковыми фразами: «несчастный случай», «неосторожность», «утонула в озере». Только теперь я понимала, что никто из них не утонул, или сорвался со склона или что там ещё могло произойти. Их убили.

Из-за всех этих мыслей и новой информации мне начал сниться один и тот же сон — три ночи подряд, как по расписанию. Он был таким же отчётливым, как сама жизнь. Я стояла у пруда, того самого, где мы с девочками проводили вечера в начале июня, когда солнце садилось медленно, а воздух пах сиренью и настоявшейся водой. Тогда я выцарапала на дереве наши инициалы, уверенная, что это место — наше тайное убежище, кусочек вечности. Мне всегда казалось, что там есть что-то магическое, почти священное, будто само озеро слушает и хранит наши тайны.

Во сне всё выглядело точно так же — только тише. Воздух стоял неподвижный, как в ожидании грозы. Вода была тёмной, но не чёрной — скорее, как ртуть, где отражения двигались чуть быстрее, чем сами вещи. Я стояла на берегу, смотрела вниз и видела своё лицо. Оно улыбалось. Сначала мягко, потом губы начали дрожать, и вдруг изо рта потекла густая кровь, тянувшаяся как чернила Я пыталась закричать, но звук не выходил. Отражение продолжало улыбаться — теперь уже не моё, чужое, как будто кто-то подменил меня. И в тот момент, когда кровь дошла до моих ног, я всегда просыпалась. Вся в поту, с бешено колотящимся сердцем, не понимая — спала ли я вообще.

Поначалу я думала, что это последствия. Что галлюциногены, которыми меня кормили, всё ещё не выветрились из крови. Возможно, остаточные токсины влияли на восприятие, и мозг просто не отличал сон от яви. Но чем больше я пыталась объяснить всё логикой, тем меньше её находила. Иногда мне кажется, что логика — это просто вежливый способ назвать страх.