Даниил Заврин – Борщевик шагает по стране (страница 9)

– Там мертвый сержант, а там недоделанное дело. Думаю, этого вполне достаточно, чтобы мы перешли через реку, – отрезал я, подзывая бледного гида. – А теперь за оружие, не хватало еще потерять кого-нибудь из-за этой растительной дряни.

Но все вышло немного иначе. Дождавшись, пока почти все переберутся по поваленному дереву, крокодил буквально одним движением утащил несчастного радиста в воду, оставив лишь пару слабых кругов да легкое попискивание в наушниках, оборвав и связь, и возможное подкрепление.

А дальше лишь усеянная изрезанными телами транспортная станция, где двое одетых в защитные комбинезоны сотрудников компании грузили кровавые кишки, пакуя их в огромные целлофановые пакеты, изрядно при этом матерясь и поливая грязью собственное руководство.

– А ведь это не моя смена, – говорил первый комбинезон, закидывая кровавое месиво в мешок. – Сэм должен был лично контролировать погрузку, а не скидывать всю эту дрянь на нас. Наша задача встречать, а не сидеть в этой луже говна.

Он посмотрел на раскиданные вокруг тела. Их было больше десятка, у каждого красовался глубокий порез на животе.

– Бог знает, когда они очухаются, – продолжал белый комбинезон. – Может, они уже учуяли запах и со всех корней прут сюда. Где чертова охрана? С ними всегда трое из бригады Гидза, а у нас? Нихрена. Всего один огнеметчик, вот о чем я прошу.

– Хватит ныть, Бронсон, просто делай чертову работу! Ты и сам знаешь, что там происходит, грузи и сваливаем отсюда.

– Да-да. Гребаный поставщик, это ж надо нас так кинуть, в следующий раз пусть Сэм сам принимает поставку, – комбинезон отряхнул руки. – Поганые мексиканцы, даже тела упаковать не могут, говорили же, нужны только внутренности.

– Ничего. Основное мы уже погрузили, – ответил ему второй, отшвыривая опустошенное тело женщины.

Я потрогал автомат, все же не было ему доверия после такой убедительной возни в грязи. Но ведь и выбора у меня не было, эти двое никак не похожи на тех заложников, которых я бы с удовольствием взял с собой в этой пневмовагонетке. Только не их.

– Руки! – сказал я, выходя из кустов, – И пять шагов назад.

Два комбинезона на секунду замерли, а потом я все-таки случайно нажал на спусковой крючок. Движение, порой даже совершенно незаметное, может вызвать точную ответную реакцию у прошедшего несколько войн солдата.

Мозалев

Я открыл глаза. Пот. Мокрая подушка, духота, все это было так похоже на джунгли, хотя, конечно, никакой мексиканкой границей тут и не пахло. Я повернул голову и увидел до боли знакомый деревенский пейзаж. Я был дома, в России, в ставшей родной деревне, где уже несколько дней искал источник разрастания треклятого борщевика.

Пот, жар, температура… Все было так, как и положено для разбитого болезнью человека. Я повернул голову и уперся щекой в мокрую наволочку. Звуки, доносившиеся из кухни, все больше и больше напоминали чьи-то голоса.

– И зачем ты это сделала? – спрашивал мужской.

– А что мне еще оставалось? Оставить его умирать? – ответил женский

– Никто бы не умер, но зато теперь они узнают про это, – заметил мужской.

– Да мне все равно, я не могу бросить человека умирать, – снова ответил женский.

– Повторяю, никто бы не умер, но призадуматься смог бы, – возразил мужской.

– Это потому что ты у них на крючке, как и все вы. Он единственный, кто делает, что хочет. Хотя, возможно, и поплатится за это, – сказал женский.

– Ты сама знаешь, что это бесполезно, но теперь все это продлится лишь на несколько дней или недель дольше, как и всегда. Выход один, но ты отодвинула его чуть дальше.

Я закрыл глаза, мне очень хотелось спать и даже мокрая насквозь подушка не могла воспрепятствовать этому. Только вот сон, мне кажется, был бы еще хуже, чем явь, являя собой симбиоз киношных ужастиков и моих странных фантазий. Остров, военные, корпорация… Что-то такое я видел в детстве или, быть может, будучи студентом, но в любом случае такое не мог представить мой взрослый ученый ум.

Но, слава богу, все обошлось без сновидений, я просто провалился во тьму, отдав ей часы, а может, даже сутки, позволяя организму самому беспокоиться о новой заразе, которую я подцепил на гиблой поляне.

– Вам надо попить, – сквозь сон расслышал я голос Людмилы, – у вас сильное обезвоживание.

– А? – я открыл глаза и увидел ее обеспокоенное лицо. – Что сделать?

– Вам надо попить, – она поднесла чашку с водой, – вы обезвожены.

Но мне не нужно было объяснять столь очевидные вещи, я и сам потянулся к живительной фляге, смакуя каждую каплю. Как же хорошо, я словно начинал свое рождение заново, восставая из адской смертельной бездны.

– Как же хорошо, боже, что со мной?

– У вас интоксикация или, как бы правильнее сказать, ожоги. Химические. Правда, их немного, но зато температура как бешеная.

Я попытался поднять голову, но женщина опустила ладонь мне на лоб и силой уложила обратно.

– Вам нужно отдохнуть. Хотя бы денек. Я дала вам сильное лекарство, оно должно подействовать.

– Лекарство? Какое еще лекарство?

– Да, местный рецепт, тут часто подобное происходит.

– От этих ожогов нет лекарства.

– Может и нет, но зато вам уже значительно лучше, – она вытащила градусник и махнула им. – Вот уже почти тридцать восемь, а то все сорок да сорок.

– У меня была температура сорок градусов? – сказал я и сам удивился своему ослабленному голосу. – Сколько я уже лежу тут?

– Примерно полдня.

– Черт! – я снова попытался подняться. – Я же должен был встретиться с Вадимом, мне надо ехать. Там же еще столько работы.

– Нет, сегодня вы не поедете, к тому же Вадим знает, что вы слегли. Он приходил проведать вас. Я ему все объяснила, и он сказал, что ваша работа подождет. К тому же вы у него тут единственный клиент.

– Единственный?

– А вы думали, что с ним вся деревня катается? – она улыбнулась. – Увы, если бы так было, он бы ни за что не повез вас на это треклятое место.

Ее улыбка получилась красивой, на удивление почти полностью изменив, казалось бы, некрасивое лицо. Я потянулся к остаткам воды. Наверное, я вполне мог бы выпить целое ведро, но сейчас с этим следовало быть аккуратным.

– С утра я слышал голоса, кто это был?

– Сосед. Заходил за моим инвентарем, Иван накупил столько инструментов, мне кажется, ко мне вся деревня теперь ходит.

– А мне казалось, вы говорили о другом.

– О чем же? – спросила она и внимательно на меня посмотрела.

Жалость, забота, обеспокоенность, кажется, настоящее чувство просто невозможно было разобрать, настолько сильно все замешалось в этих на редкость удивительных глазах. Я улыбнулся. Казалось, это было так естественно, но Людмила вдруг сконфузилась и отвела взгляд, на мгновение оголив свою живую, симпатизирующую мне душу.

– Я не помню, – соврал я. – Может, вы и правы, как-никак, меня сильно лихорадит. Что только не придет в больную голову… Хорошо хоть, про сон меня не спрашиваете.

– Сон? Какой сон? – заинтересовано спросила она.

– Оу, – я рассмеялся и посмотрел на нее, немного приподнимаясь на локтях, – сон, достойный лучшей студии Голливуда. Правда, он приснился не полностью, я почти уверен, что будет продолжение.

– Так расскажите! Все равно, – она кивнула в сторону окна, – уже вечер, стало быть, самое время для подобных историй. Думаю, я заварю вам чаю с малиной, ведь предстоит вторая ночь после ожога, а к ней надо подойти во всеоружии.

– А малина – это оружие?

– О да. К тому же – самое свежее, я всего лишь день назад варенье сварила, поверьте, вкуснее него вы еще не пробовали.

– Тогда с удовольствием! Я почему-то уверен, что и чай, и варенье мне очень понравятся, – сказал я, окончательно приходя в себя. – Извините, конечно, что я ничего вам не принес.

– Все нормально. У меня и так весь погреб вареньем забит, да и печенье есть. Гости тут редкость, – раздалось с кухни между бряцанием чайной крышки и стуком чашек о блюдце.

Я опустил глаза на грудь, после чего аккуратно провел по ней рукой. Затем посмотрел на руки. Они все были покрыты какой-то мазью, смутно пахнущей то ли можжевельником, то ли чем-то наподобие, но вот чем, я так и не разобрал. Но самое удивительное было не в этом. Те участки руки, которые были сильнее всего обожжены, заметно выздоравливали, хотя, насколько мне не изменяла память, столь сильные ожоги и вовсе не поддавались лечению.

Когда Людмила вернулась, то очень быстро накрыла стол, поставив туда вазочку безгранично завораживающего своей ароматностью варенья, вокруг которого разместились две фарфоровые чашки и горстка маленького домашнего печенья.

– Вот и все. Теперь сон.

Я улыбнулся. И, следя за ней, снова потрогал руки. Все же один вопрос мне никак не давал покоя.

– Скажите, а ваша мазь и вправду лечит, или эти ожоги были небольшими? – спросил я, видя, как столь спонтанно возникшее благодушное настроение медленно исчезает из ее глаз.

– Небольшие, – тихо вздохнула Людмила и как-то даже осунулась. – Я думаю, нам стоит отложить чаепитие, вам и вправду куда важнее сейчас отдохнуть, а чай мы попьем как-нибудь в другой раз.

Наблюдая, как она убирает свою чашку, я вдруг вспомнил, что всю жизнь у меня была одна-единственная проблема: при общении с людьми, в частности, с женщинами, я не знал точно, где надо разграничивать свой профессиональный и житейский интерес.

***