Юля сидела рядом с Кириллом. В палате лежали еще шестеро детей. Кирилл выглядел бледным, явно ничего не симулировал. Юля сказала, что у него уже взяли кровь, анализы выглядят подозрительно, отправят на дополнительное исследование, результаты будут завтра или послезавтра. Лучше пока остаться в больнице. Мы немного молча посидели, я сказал Кириллу, что все будет хорошо и скоро поедем домой. Решили, что Юля останется до вечера тут, а мне лучше к Максимке, который в квартире один.
Максимка умер. Когда я зашел в детскую, он выглядел худым, как ветка. И никакого пота. Похороны назначили через день. Когда гробик Максимки вынесли в подъезд, появились соседи. Хорошие бабулька с дедулькой, всегда здоровались и угощали пирогом с капустой. Бабулька запричитала и зарыдала, дедулька подошел ко мне.
– Это проклятие или что? – сказал он.
– Что?
– Да не знаю, как сказать, все сгорают, как спички, и вашенький сгорел. – сказал он, посмотрел на гробик. – Семья тут жила до вас. Лет десять назад заселились, вместе с нами, как только дом сдали в 1980‐х. Мама, дочка, сын. Где их папаня был, я не знаю, никогда не появлялся. Они вроде неплохо жили, обустраивались, ребятишки быстро росли, к нам иногда заходили. У нас детей нет, не вышло, поэтому радовались. А потом через года так два один за одним померли. Говорили, рак крови какой-то. Ходили худые, потом уже перестали ходить. Моя бабка с матерью ихней говорила. Та спрашивала врачей, почему все трое заболели, лейкоз же не передается, как грипп? Им говорили, что наследственное. В конце уже лежали в больнице, в нашей заводской. Бабка моя предлагала отвары им, но все сами умные, ихняя мать говорила, что это все ерунда. Мать умерла последней, пережив дочу и сына. Года через два после дочки. Но померла она еще раньше, ходила уже тенью. Померла и квартира вам на радость освободилась. А получается теперь у нас – похоронный подъезд. Лучше бы свадьбы, а только похороны.
– Не знаю, – сказал я, плохо соображая, почти не вслушиваясь в его слова.
– Проклятие, проклятие.
Юля в черном платье обнимала гробик. Кирилл стоял рядом, совсем слабый, но упросил его выписать на прощание со старшим братом. Его анализы еще не пришли.
Кирильчика вернули в больницу, анализы тоже показали лейкоз. Юля больше не разговаривала. Я уже перестал крутить в голове одни и те же вопросы. Почему мы? Они же только начали жить? Если бы не это все, мы могли бы ценить жизнь? Почему я не могу помочь? Почему врачи не могут помочь – раз у нас самая лучшая медицина? Как мы всё это выдержим?
Дня через три после похорон я сидел в кресле, мысленно путешествуя по лабиринтам обоев на стене. Везде заходил в тупики. Уродливые ненужные коричневые обои. Я подошел к ним, подцепил уголок, потянул на себя. Обои легко отошли. Дернул еще, потом еще. Когда подцеплял следующий уголок, под ноготь попал кусок то ли побелки, то ли бетона. Пошла кровь. Я почувствовал ее металлический запах.
Настя почувствовала ее резкий металлический запах. Она была не в подвале придорожного кафе, а в незнакомой, бедно обставленной квартире. Посмотрела на руки – мужские, из пальца капает кровь. Подошла к окну, за ним находился неизвестный небольшой город, застроенный одинаковыми домами; много где виднелись производственные трубы.
Настя почувствовала покалывание в пальце, но еще больнее было где-то внутри нее самой – все сжималось от полной безысходности и омертвения. В комнате, помимо крови, пахло, будто тут варили несколько пятилитровых кастрюль черносмородинового варенья. Она поняла, что находилась в такой сильной и странной галлюцинации, каких они еще не фиксировали.
Где Кирилл? Макс? Джулия?
Настя вышла из комнаты с оторванными обоями и оказалась на кухне. Женщина в черном платье стояла за плитой, помешивая макароны.
– Привет.
Женщина повернулась.
– Я… Ты понимаешь, что это все нереально? – спросила Настя.
– Что?
– Все это вокруг.
– А, да. – сказала женщина в черном. – Такого быть просто не может. Я хочу проснуться. Хочу, чтобы Максимка сырников попросил. Или забыться уже совсем.
– Джулия? Макс? Кирилл? Так ты тоже чувствуешь, что мы попали в галлюцинацию? Назови номер нашей экспедиции.
– Что?
– Что?
– Экспедиции? Ты же не пил?
– Нет, нет.
– Ты о чем?
– Ты не помнишь? Мы исследователи Луча. Я – Настя. Ты Джулия. Или Макс. Или Кирилл. Не знаю. Ты не чувствуешь? Мы заночевали в подвале придорожного кафе «Берлога».
Женщина ничего не сказала, помешала макароны, подошла к Насте.
– Тебе надо поспать. – сказала она. – Я сейчас заварю ромашковый чай и принесу. Иди ложись.
– Нет, это тебе надо очнуться. Где лежат наши антидоты?
– Никита, хватит! – женщина закричала. – Заткнись.
– Сейчас, сейчас. – сказала Настя и подсунула ей к носу свой окровавленный палец. – Вдохни! Вдохни, пожалуйста!
– Отойди! Ты больной? – женщина отошла в угол кухни.
Настя поняла, что ничего не получается. Где другие участники экспедиции? Кровь из пальца остановилась.
Смородина.
Настю затошнило, будто сильно укачало в автобусе (без кондиционера, по горному серпантину, на соседнем сидении распаковали яичный пирожок). Во лбу и висках застучало. Настя попыталась уловить мысли и сознание, но они, как в четыре утра тревожной бессонной ночи, были все и одновременно: «Мой сыночек Максимка умер от лейкоза», «У меня нет сына», «Мы живем в Краматорске, сейчас 1988 год», «Я в Карелии, сейчас 2024 год», «Моя Юля выглядит болезненной, это тоже оно или от переживаний?», «Меня зовут Настя, все мои родственники и любимый погибли во время катастрофы Луча».
Настя очнулась все в том же подвале придорожного кафе «Берлога», где их накрыла волна Луча. Она оглядела помещение. Лежавший неподалеку Кирилл не шевелился. Черносмородиновое варенье в банке, которую тот открыл, даже не подсохло. Значит, прошли минуты, может, не больше часа, но не месяцы, как в краматорской квартире.
Ей показалось, что среди полок подвала она видит шторы, ковер, стол, стулья, всю квартиру несчастной семьи. Она снова проговорила: «Меня зовут Настя Лозова, сейчас 2024 год, все мои родственники и любимый погибли во время катастрофы Луча». Закрыла глаза, открыла. Да, в подвале «Берлоги».
Во рту все еще чувствовался приторный вкус ягод. Сплюнула. Настя подошла в угол, где засыпали Макс и Джулия, пощупала пульс – тоже мертвы. Макс держал в руке «Мухомор», обойма оказалась полностью расстрелянной. Пытался стрелять в краматорскую волну? Настя забрала его оружие и пистолет Джулии.
Она подумала, что пора вколоть антидот, чтобы галлюцинация Луча не утащила ее обратно, но решила пока подождать. Применять его можно было только раз: он делался из галлюциногенных грибов с добавками-усилителями, разработанными в лаборатории НИИ, и если вовремя не вколоть, потеряться в видениях можно было так же сильно, как в Луче. Пусть останется на будущее.
Сейчас было не до расследования и мыслей о том, почему очнулась только она.
Настя знала, что все еще находится в волне Луча, нужно скорее уходить; второе погружение она бы точно не пережила. Исследовательница записала в блокноте примерные координаты «Берлоги», чтобы другая экспедиция собрала все улики и попробовала доставить тела в НИИ или хотя бы похоронила их где-то рядом. Нужно скорее возвращаться, чтобы сообщить о новом странном виде галлюцинаций Луча.
Перед выходом Настя все же решила быстро проверить помещение. Ее мучила мысль о том, как запах волны Луча мог попасть в закрытую комнату, которую они внимательно проверили. За одним из стеллажей обнаружилась выгрызенная дырка – мышиный лаз, ведущий к богатствам склада. Настя еще раз оглянула команду и вышла из подвала.
НИИ «Луч» находился в четырех днях пути. По тому же маршруту, как шли сюда (без приключений, не считая встречу с водяными чертями). Настя неплохо стреляла из «Мухомора», но хоть бы обошлось.
Выйдя из кафе, она посмотрела на трассу, уходящую в сторону Санкт-Петербурга. Не в этот раз.
На улице еще чувствовался запах смородины. Настя сошла с трассы в лес, там волна Луча почти не ощущалась. Перед дорогой нужно было сделать запас патронов к «Мухомору». Где тут найти березовую рощу? Лес стал непроходимым. На прежний, столетний, нарос еще и лес Луча. Через деревья приходилось протискиваться, иногда обходить особенно густые заросли.
Солнце садилось, приближалось любимое оранжево-фиолетовое время Насти, но она нервничала: в трех березовых рощах не нашлось ни гриба. В буераке рядом – тоже. Она вышла к обрыву, земля с корнями шла резко вниз. Тек мелкий ручей. Спустившись – бегом, почти падая, – Настя побрела вдоль него. Этот ручей бежал здесь всегда или появился из-за Луча, скопированный из Битцевского леса? Он петлял, Настя даже уловила короткое умиротворение, рассматривая цветные блики в воде; ручей вывел ее к озеру как с тех самых картин Билибина.
Настя присела на берег, умылась. Вода оказалась теплой, но моментально взбодрила. Девушка полностью разделась и медленно, стараясь не наступать на мерзкий ил, зашла в воду. Солнце уже совсем село. К середине озера она доплыла уже в фиолетовых оттенках Луча. У другого берега Настя заметила белые кувшинки. Цветы заболтались от кругов на воде. Исследовательница вспомнила, что возле кувшинок бывают омуты, а в корнях очень легко запутаться. И сразу же – о сибирских шаманах, которые вроде бы использовали корневища этих водных растений для спиритических состояний. Так писали в учебных материалах по выживанию.
