– Это дайнер? – спросил Макс.
– Вроде того, – сказала Настя.
– Ох, я бы сейчас пару лет жизни отдал за панкейки с кленовым сиропом.
– А я бы за котлету, – сказал Кирилл. – С пюрешкой. Без комочков только.
– Под «Все для тебя», конечно. – усмехнулась Настя. – Давайте зайдем.
На двери висела цепь с замком. Макс оглянулся на Настю, та кивнула. Военный достал пистолет, выстрелил в замок, цепь упала. Хоть помещение и закрыли, сразу стало понятно, что убегали отсюда спешно: на столах, покрытых цветными клееными скатертями, стояли тарелки с засохшей едой; на деревянной барной стойке остались три открытых бутылки вина.
Судя по отчетам НИИ, население с этих территорий начали эвакуировать на второй день Луча. Точнее, люди сами начали эвакуироваться, потому что никаких властей после моментального уничтожения Москвы не осталось. Отсюда бежали в сторону Карелии, потом в Финляндию и балтийские страны, кто куда мог.
Исследователи уселись за один из чистых столов. Кирилл сразу же достал пластиковые коробки с перекусом, Макс – бутылку витаминизированной воды.
– Макс, дашь аккумулятор? – спросила Настя.
– Ага. Зачем? Может, сначала поедим?
– Да я ща, быстренько.
– Окей.
Военный открыл рюкзак, покопался, вытащил на стол пару футболок, антидоты, фонарь, спальный мешок, презервативы (Джулия тут же покраснела). Аккумуляторная батарейка с оголенными проводами оказалась на самом дне.
– Вот.
– Идеально. Спасибочки. – Настя взяла батарейку и скрылась за барной стойкой. Кирилл нарезал салат из огурцов и помидоров. Макс засунул вещи обратно в рюкзак.
– This place is beautiful in its own way[1], – сказала Джулия.
– Yeah, kind of, – сказал Макс и протянул ей воду. – Wanna?[2]
В подвешенных к потолку колонках зашуршало, зазвучала песня: «Ты ругаешь дождь, лужи на асфальте. Ты стоишь и ждешь, и намокло платье». Настя, очень довольная, вернулась за стол.
Настя, Макс и Джулия немного потанцевали, скорее немного покачались посреди комнаты. Кирилл посмотрел со стороны, а потом уткнулся в книжку Афанасьева. Вместо цветомузыки вполне подошел фиолетовый свет Луча, он падал на тканевые занавески и отбрасывал узорные тени. Когда альбом «Иванушек» закончился, Настя предложила заночевать тут же, в ресторане. Джулия обрадовалась, Кирилл раздвинул столы, чтобы освободить место для спальников.
– Но это же не изолированная изба, это не по инструкции. – сказал Макс, показывая на дыры в крыше. – До изолированной идти три часа, я думаю.
Настя понимала, что он снова прав и заночевать лучше в одной из таких изб, которые сотрудники НИИ строили в зараженном лесу. Избы защищали от проникновения галлюцинаций Луча с помощью полной изоляции от любых запахов и ветра (в основном – несколькими слоями монтажной пены и скотча). Как писалось в инструкциях НИИ: «По мере того как исследователи углублялись в зону заражения, они всё чаще сталкивались с опасностями в виде сильных галлюцинаций. Вскоре стало понятно, что, для того чтобы выжить, необходимы безопасные места, где можно было бы отдохнуть без рисков. Тогда сотрудникам НИИ „Луч“ пришла идея строить небольшие избы в важных точках зараженной территории. В избах размещали запасы еды на несколько дней, воду, антидоты, патроны. Так стали делать после эпизода, когда группе пришлось четыре дня ждать в избе, потому что волна Луча все это время находилась вокруг нее. Используя избы как своеобразные форты, можно глубже продвигаться на зараженную территорию».
– Давайте все-таки здесь попробуем найти изолированную комнату. – предложила Настя, которая чувствовала, что еще три часа дороги сегодня не осилит. – Конечно, я не в этом зале предлагаю.
Исследователи прошлись по помещениям «Берлоги». Безопаснее всего выглядел подвал-склад. Они закрыли дверь, прислушались, облизали пальцы и подняли над собой. Вроде не чувствовалось никакого движения воздуха или работы вентиляции, которая могла бы принести волны галлюцинаций. Пахло только затхлостью и землей.
Макс одобрил. Они с Джулией разложили спальники в закутке около коробок с сахаром, мукой, макаронами. Настя легла около коробок с чипсами.
– Всем доброй ночи. – сказала она.
Макс с Джулией зашушукались. Из-за стеллажа, где прилег Кирилл, донесся хлопок открытия банки.
– Черносмородиновое варенье. – объяснил он шепотом. – На хлебушек.
Макс и Джулия обсуждали что-то смешное. Кирилл причмокивал бутербродом.
В полудреме Настя почувствовала запах ягод.
Я не ждал ничего хорошего. И, когда в середине дня меня позвали к телефону («звонит твоя жена, говорит, по очень срочному делу»), уже знал, что дальше будет только хуже, никакой больше привычной жизни, какой мы хотели нашей семьей, приехав сюда, в Краматорск.
Я зашел в кабинет бухгалтера, взял трубку. Жена тихо и совсем без слез сказала, что пришли анализы сына – точно лейкоз. Я ответил, что мы обязательно справимся, вечером все обсудим, люблю.
Я кое-как поковырялся в проекте очередной теплоотводящей трубы, потом вышел с производства, сел в автобус, доехал до нашей девятиэтажки на Гвардейцев-Кантемировцев.
Юля сидела в детской, которую делили наши сыновья. Старший – Максимка – лежал в своей кровати в одних трусах, без одеяла. Он сильно вспотел, одновременно дрожал, выглядел еще более худым, чем утром, когда я видел его перед работой. Юля сидела рядом с ним на стуле, гладила по голове. Наш младшенький – Кирилл – сидел на своей кровати напротив, не сводя глаз с брата. Мне показалось, что он тоже похудел, а глаза стали больше.
– Никит. – Юля посмотрела на меня. Сейчас заплачет. Любимая. Добрая. Самая ценная. Я подошел, обнял, тоже погладил Максимку по голове.
Максимка начал странно, а потом совсем плохо себя чувствовать месяца через три, как мы переехали. Меня перевели в Краматорск на машиностроительный завод и выделили квартиру. Все казалось идиллией: наконец свое жилье, не коммуналка, мы вместе катались на велосипедах по микрорайону, обустраивали дом, изучали город, работа оказалась еще интереснее, чем я предполагал. А теперь – бесконечный кошмар. У меня не получалось ни жить, ни работать: я думал только о Максимке. Выглядел он совсем плохо. И диагноз такой, что пора готовиться.
Я взял Юлю за руку, мы вышли на кухню.
– Анализы такие. Что нам делать, Никит? Почему? Всего пятнадцать лет.
Я прижал ее посильнее.
– Сказали, что стадия такая, что уже всё. Две недели. Может, меньше. Ты видел? Он дрожит и горит. И ничего нельзя сделать. Никаких препаратов, чтобы хоть стало полегче, в этом городе нет. Господи. Господи.
– Если бы он, тварь, существовал, такого бы с Максимкой не случилось.
Мы вернулись в детскую. Максимка и Кирилл спали. В комнате появился странный запах затхлости и земли, но быстро исчез. Наверное, мне показалось. Я погладил сыновей. Доброй ночи, малыши, спите до полуночи, потом пойдем камушки ворочать.
Утром у Максимки появились силы выйти на завтрак. Вчетвером мы еле помещались на кухне, но как-то получалось. Утренние сырники с чаем казались отличной традицией, которую мы решили ввести, как только переехали. Сегодня поели молча.
Только Кирилл спросил, можно ли не идти в школу («голова болит»), но я знал, что у него сегодня намечалась контрольная по алгебре, а голова в таких случаях болела каждый раз.
– Но у меня правда болит, вот тут. – он показал на лоб.
– Я дам таблетку. – сказала Юля. – Пойдем собираться.
Кирилл закрыл лицо руками. Все уже доели, у Максимки в тарелке все еще лежали два сырника из трех. Я погладил его, тоже пошел собираться. Сказал Юле, что постараюсь вернуться с работы пораньше.
Кнопку лифта опять кто-то расплавил зажигалкой, лампочка на потолке почти не светила. Я сбежал четыре лестничных пролета. Я ничего не мог сделать. Он умрет. Мы попытаемся жить дальше. В этой же квартире, в этом же городе. Я буду снова доезжать до завода на этом автобусе следующие двадцать с чем-то лет, до пенсии, отрабатывать в проектном цехе, возвращаться на этом же автобусе, идти по вытоптанной тропинке вдоль пятиэтажки, поворачивать за гаражи, еще три минуты вдоль школы, через калитку, через двор с березами, в подъезд, видеть сгоревшую кнопку лифта, потом нашу дверь, нашу квартиру, где почти все, кроме сына.
В цехе пока было немноголюдно. Правда, сотрудников вообще сейчас трудилось процентов тридцать от лучших времен – мир вокруг трясло, страну тоже. Я отработал пару часов, взялся за новые чертежи, когда меня снова попросили к телефону. Бухгалтер пошутила, что пора его провести прямо до моего рабочего места, раз мне звонят чаще, чем ей. Максимке стало хуже? Или… Я взял трубку. Юля сказала, что Кирилл потерял сознание на уроке и сейчас его привезли в больницу. Она едет к нему.
В регистратуре больницы почему-то пахло не тряпками, а раздавленной черной смородиной. Бабка на регистратуре отказалась меня впускать, сказав, что раз мама ребенка там, то я могу идти обратно на работу.
Я спросила, не охуела ли она, и прошла мимо нее к палатам. Бабка не сказала ни слова. В коридоре перед палатой почему-то стояли обеденные столы, на паре из них остались тарелки с засохшей едой. Заходя в палату, я обернулся на коридор: никаких столов. Стресс, стресс, стресс. Стояли, наверное, в другой комнате, не в коридоре. Или мне вообще показалось.
