Даниил Светлов – Инспектор артефактов (страница 13)

— А моя?

— Твоя — самочка. И с ней проблема.

Наконец мы дошли до вольера.

Сначала шли секции со служебными собаками, потом — с другими земными животными. И уже в самой дальней части — отдел мутантов и диковинных тварей.

Авгулы — уже подросшие, мускулистые, с одинаковыми ошейниками — радостно носились, играли, подбегали к Холодову, который стоял у сетки и молча наблюдал. Холодов — главный кинолог Конторы, Борис Иванович. «Зверь», за глаза и в лицо. Молчаливый, жёсткий с людьми, нежный с животными. Пахнет от него псиной и травой, пальцы искусаны.

— А где моя? — спросил я.

Холодов кивнул в дальний угол.

Она сидела там одна, отвернувшись от всех. Голова опущена, тело обмякло. Другие щенки подбегали к ней, тыкались носами, пытались привлечь к играм. Она не реагировала, только отворачивала морду и смотрела в стену.

— Не ест почти, — сказал Холодов. — Не контактирует. Не поддаётся дрессировке. Ни на какие команды.

— А трансформация?

— Ни разу. Даже не пыталась.

Владимир Михайлович развёл руками:

— Мы исчерпали все методы. Ты же у нас с животными умеешь. Может, попробуешь?

Я подошёл к ней. Она не подняла головы. Я опустился на корточки, осторожно протянул руку и положил ей на голову. Шерсть была уже не жёсткой — мягкой, но тусклой. Под пальцами — впалые бока, выступающие рёбра.

— Привет, — тихо сказал я. — Помнишь меня?

Она не шелохнулась.

Я закрыл глаза, сделал несколько глубоких вдохов — как учил Тензин. Дыхание выровнялось. Шум вокруг ушёл. Осталось только ощущение — чужое, неровное, рваное. Я почувствовал вибрации, тонкие и прерывистые. Страх — такой плотный, что его можно резать ножом. Отчаяние — густое, липкое, как та слизь на полу пещеры. Одиночество — такое огромное, что оно не помещалось в этом маленьком теле.

Она была одна. Всегда. Среди чужих, которые не понимали. Среди людей, смотревших на неё как на эксперимент. Среди других авгулов, которые играли, а она не умела. У неё не было никого.

Я почувствовал это так отчётливо, что защипало в глазах.

«Я здесь, — подумал я. — Не словами. Просто присутствием. Теплом. Обещанием. Я не сделаю тебе больно. Я буду заботиться о тебе. Я стану твоим другом».

Не знаю, как долго это продолжалось. Минуту. Пять. Десять.

Под моей ладонью что-то шевельнулось. Я открыл глаза. Она подняла голову и смотрела на меня — те же огромные чёрные глаза, но в них уже не было того слепого ужаса. Только усталость и осторожное, робкое любопытство.

— Поешь, — сказал я.

Взял с миски немного корма, положил на ладонь и протянул к её морде. Она помедлила, потом осторожно, едва касаясь, слизнула корм с моей ладони. Потом ещё раз. А потом сама, шатаясь, подошла к миске и начала есть.

Я не оборачивался, но чувствовал на себе взгляды Владимира Михайловича и Холодова.

С тех пор я стал заходить к ней время от времени — иногда после работы, иногда между делами, без системы, как получалось. Приносил еду, сидел рядом, говорил с ней, даже когда она не смотрела. Она постепенно привыкала к моему голосу, к запаху, к рукам. Уже не шарахалась, когда я заходил, и всё чаще сама подходила ближе — сначала на шаг, потом ещё.

Дома я загрузил на планшет фотографии и видео разных пород собак.

— Видишь? — говорил я, показывая ей. — Такие бывают. Милые. Добрые. Никто их не боится. Никто не хочет их убить.

Она смотрела на экран, наклоняла голову — и снова утыкалась носом мне в ладонь.

Трансформироваться всё равно не пыталась.

1.5

Прошло две недели. Я уже почти махнул рукой.

В один из вечеров я сидел на полу вольера, гладил её по голове и вдруг вспомнил. Даша. Маленькая белая мальтийская болонка, которая жила у меня в детстве. Она встречала меня из школы, радостно тявкала, крутилась под ногами. Мы бегали в парке, играли. Я купал её в заливе, а она отряхивалась и обдавала меня брызгами. Она умерла давно. Я тогда плакал — первый и последний раз за много лет.

В груди неприятно сжалось.

— Эх ты, чудовище, — сказал я, развернулся и пошёл к выходу.

Холодов стоял у двери, ждал. Я развёл руками — мол, не получилось. И вдруг заметил его взгляд: он смотрел не на меня, а куда-то за мою спину.

Я обернулся.

У решётки стояла маленькая белая мальтийская болонка. Чистокровная, ослепительно белая, с чёрным носом и внимательными карими глазами. Она смотрела на меня, голова чуть набок, хвост радостно подрагивает.

— Ну ты даёшь, — выдохнул я. — Василиса Премудрая.

Болонка громко тявкнула.

— Василиса? — переспросил я. — Хочешь быть Василисой?

Она тявкнула ещё раз, подбежала, встала на задние лапы и положила передние мне на колено. Я опустился перед ней на корточки, обхватил ладонями её маленькую морду, заглянул в глаза. Те же глаза. Огромные, чёрные, узнаваемые.

— Василиса, — сказал я уже не спрашивая.

Она лизнула меня в нос.

— Ну вот и сладилось, — сказал Холодов.

Он шагнул вперёд. В руках у него был старый, потёртый ошейник с тусклой бляхой.

— Это что? — спросил я.

— Фиксатор формы. Пока он на ней, она будет болонкой. Команды будет выполнять. Домашний питомец, как ты и хотел.

Он надел ошейник на Василису. Та даже не сопротивлялась — стояла смирно, только косила на меня глазами, будто спрашивала: «Всё правильно?»

— А если сниму?

Холодов посмотрел на меня долго, потом сказал:

— Время покажет.

Я хотел спросить ещё что-то, но он уже повернулся и пошёл к другим авгулам.

Так в моём доме появилась белая мальтийская болонка по имени Василиса.

1.6

Она оказалась вполне обычной собакой — добродушной, спокойной. Мы гуляли, играли, по вечерам сидели перед телевизором. Иногда я говорил ей про работу — она внимательно слушала, склонив голову набок, и тихонько вздыхала.

На тренировках Василиса быстро освоилась: понимала команды Холодова, выполняла задания, легко трансформировалась в нужные формы — но только если я был рядом. Если меня не было, она замирала и не реагировала ни на что.

В Конторе решили, что авгулы могут быть полезны при выполнении опасных заданий. На щенков была большая конкуренция, но Василису — по понятным причинам — закрепили за мной.

Всё шло нормально. До того дня, когда в моём доме появилась Настя.

Она быстро освоилась — слишком быстро. Переставляла вещи, хозяйничала на кухне, говорила уверенно, будто всегда здесь жила.

Василиса — нет. Она не была готова делить своё пространство с незнакомой женщиной, которая к тому же забирала моё внимание.

Сначала это были мелочи. Она перестала встречать нас вдвоём — только меня. При Насте держалась в стороне, уходила в другую комнату, ложилась спиной. Иногда я ловил её взгляд — долгий, настороженный, чужой.

Настя пыталась наладить контакт: звала, угощала, тянулась погладить. Василиса замирала, напрягалась и уходила.

Они просто старались не замечать друг друга.

Холодное перемирие.