Даниил Калинин – Зима 1237 (страница 33)

– Ну а чего ж тогда боярин написал не мне, а княжичу в Пронск?

Дядька, не раз обговоривший со мной все детали, легонько пожал плечами:

– Да потому как веры полонянику особой не было, княже. Великая рать выходит, эти четырнадцать туменов… Правда, он сказал, что не все силы хана в кулак собрались, что ждет Батый прихода туменов из степи со дня на день. Также толковал, будто есть у хана мастера, что умеют пороки строить, и потому в обозе вражеском следуют они под крепкой охраной. С мастерами умелыми, грамотными, поганым стены наши деревянные на один удар! Наконец, молвил полоняник, что зимой рать вражья собирается идти войной на Русь, замерзшими реками продвигаясь, потому как это лучшая дорога до наших городов да весей!

Уже на словах о приходе подкрепления ханского из степи князь Рязанский весь будто подобрался, что не укрылось от Всеволода Михайловича. Когда Кречет закончил говорить, последний негромко уточнил:

– Слышал о таком?

Юрий Ингваревич односложно ответил:

– Слышал.

После чего задал вопрос мне:

– А имена вождей полоняник ваш не называл?

Быстро бросив на дядьку короткий, упреждающий взгляд и чуть мотнув головой, я поспешил ответить:

– Некоторые. Помимо Батыя Кюльхан, сын самого Чингисхана. Мунке, Бури, Берке, Байдар – все они внуки Чингисхана. Наконец, Субэдэй и Бурундай. Это князья-нойоны. Еще я слышал о Пуреше, князе мокшан…

– Достаточно.

Владыка Рязанский надолго задумался, внимательно рассматривая нас с Кречетом, переводя взгляд с одного на другого. Наконец, он тяжело, с какой-то глубокой, потаенной болью спросил:

– Что же вы сразу-то ко мне с такими вестями важными не явились?

В этот раз ответил уже дядька:

– Да говорили же, княже. Не поверил полонянику Коловрат, решил, что привирает он о числе поганых, нас запугивает.

Беспробудная тоска в словах Юрия Ингваревича на мгновение сдавила сердце даже мне:

– Дорого же мне встали сомнения Евпатия…

Неужели князь уже знает о смерти Федора?!

Вновь короткое молчание, после чего следует очевидный вопрос, заданный, однако, с каким-то надрывом:

– Но чего же тогда в Пронск отправились?!

В этот раз слово взял я:

– Потому, княже, что хоть боярин и не поверил словам поганого о семерых татарах на одного нашего ратника, но предположил, что ворог может действительно оказаться сильнее. И что победа в брани может достаться Батыю… Впрочем, с его слов и ты, государь, о том знал – или хотя бы догадывался.

После секундной паузы я продолжил:

– В Пронске же остался княжич, и, отправляясь к Михаилу Всеволодовичу с посланием Коловрата, мы хотели убедить его подготовиться к штурму с использованием пороков да призвать от его имени всех русичей, живущих на Прони, заготовить лесные убежища-зимовки на случай, если пойдут поганые по льду реки, побив рязанскую рать… А по пути мы вызволили из полона татей лесных бродника, что с Дона шел, и тот слова татарина, с боя нами взятого, подтвердил во всем.

Князь помолчал некоторое время, а затем уточнил:

– Ну а коли бы все так и вышло, и побили бы нас поганые прежде, чем упредили вы Всеволода Михайловича, то что дальше-то? Что бы делали?

Мы с Кречетом переглянулись. Дядька, судя по чуть побледневшему лицу и несколько растерянному виду, не нашелся что сказать. Тогда я просто озвучил свои планы на самый худший вариант:

– Мы бы делали то же, что предлагаем сейчас. Собрали бы, сколько смогли, ратников, уцелевших в сече, да ополченцев местных и везде, где возможно, преграждали бы поганым путь по реке рогатками. Да, встав на лыжах, обстреливали бы с высокого берега Прони всех, кто преграду рубит. Да лед на пути татар топили бы, рогульки железные рассыпали… Ведь каждый выигранный нами день – это время для владимирской рати прийти Рязани на помощь! А коли дошли бы до Пронска живыми, укрылись бы в лесах окрестных, дождались бы, как начнут нехристи пороки свои рубить. Тут-то бы на них и напали, постаравшись мастеров их перебить и камнеметы сжечь.

Откинулся на кресло свое Юрий Ингваревич, вновь меряя нас с дядькой взглядами, в которых сквозит и легкое недоверие, и неожиданное одобрение, и непреходящая, терзающая душу боль…

– Вот смотрю на вас, ратники елецкие, и дивлюсь: молодой отчего-то чаще слово берет да вещи разумные речет, в то время как старший отмалчивается. Это отчего же так?

Кречет, однако, спокойно среагировал на подковырку, с достоинством и честно ответив:

– Так придумки по большей части племянника. Я лишь предложил первый бой дать не у Рязани, а у Ижеславца, где крепость сильная и леса обширные, а потому крепкий отряд можно спрятать. Все остальное Егор измыслил.

С удивлением качнул Юрий Ингваревич головой, а после резко встал и неожиданно громко, зычно заговорил:

– Выслушал я вас, вои, да вот что теперь скажу: отныне вы – старшие дружинники, мои верные гриди. И за служение ваше жалую обоих сотенными головами! Вот ваш воевода Елецкий, Твердислав Михайлович, под его началом даю вам поручение важное – исполнить то, что вы и задумали! Перекрывайте реку рогатками, замедляйте поганых, сколько возможно, изматывая боями да обстрелами… Под свое начало получите по полсотне ратников ижеславльских, белгородских, пронских да рязанских! Хватит ли вам трех сотен опытных воев, дабы осуществить задуманное?

Мое сердце радостно застучало в груди, и я, в один голос с приободрившимся Кречетом, восторженно воскликнул:

– Да, княже!!! Грудью встанем, как спартанцы царя Леонида в Фермопилах!

Государь Рязани улыбнулся впервые за время разговора:

– Вот как? И про Леонида знаешь и его спартанцев? Больше их было, чем три сотни, но отход рати прикрывал именно этот отряд… Ну, видно, сам Бог вас ко мне направил, вои…

После чего Юрий Ингваревич обратился уже к своим людям:

– А вы чего стоите? Освободите от пут моего старшего дружинника! Невместно моему гридю верному пред лицом князя стоять связанным, словно татю какому! А ты, Всеволод Михайлович, не серчай, придется простить тебе Егора за дерзость его. Сотенный голова большое дело исполнить должен, опасное: с малой дружиной воев ему придется сдерживать орду великую хана Батыя! Ну а мы ее у Ижеславца дожидаться станем… Верно говорю, князь Пронский?

Отцу Ростиславы осталось лишь глухо, с явной, но, как мне подумалось, показной неохотой прогудеть:

– Прощу, куда уж деваться.

Но после добавил уже чуть более грозно:

– На первый раз прощу!

Глава 18

Выдохнув облачко белого пара, я совсем по-мальчишески встряхнул снег ногой так, чтобы в воздух поднялись сотни искрящихся на солнце крохотных снежинок. Красота!

– Ну что, братцы, готовы пролить кровь поганых?

Десяток – всего десяток! – ижеславских витязей, судя по бледным, напряженным лицам, не шибко разделял мой энтузиазм. Впрочем, нерешительности в их глазах я тоже не разглядел, лишь сосредоточенность и легкая отрешенность воинов, что с минуты на минуту рискнут жизнями, вступив в бой.

– Вот и хорошо! Значит так, мужи севера: тетивы натянуть, стрелы из колчанов достать, воткнуть в снег перед собой. Поначалу не высовываемся. Коли дозор развернется и отправится назад, в бой не вступаем. А если нет, атакуем по моему приказу!

Дружинники – одни из лучших стрелков в своей полусотне – согласно закивали в ответ. А я вновь улыбнулся, осознавая, что бесконечное ожидание кончилось, и мы наконец-то встретимся с врагом – на моих условиях! Подумать только, мне удалось невозможное: Юрий Ингваревич отвел рать к Пронску, где дожидается владимирское войско, а в Ижеславце остался сильный гарнизон из трех тысяч ополченцев, что наверняка затормозит продвижение хотя бы части Батыевой рати. В окрестных же лесах у града спряталось пять сотен дружинников ижеславских, белгородских да пронских, с коими мы должны будем объединиться, отступив после арьергардных боев, и напасть на китайских осадных инженеров, когда те начнут строить пороки.

Кинув быстрый взгляд направо, где минут примерно десять назад в паре верст впереди поднялся в небо дым сигнального костра, я с удовлетворением посмотрел вниз, на двойной ряд вмороженных в лед рогаток. Кстати, верхние их концы, обращенные на восток, мы еще и заострили! А всего в трех верстах выше по реке врага ждет точно такая же преграда, причем прямо сейчас, завидев дымный сигнал, там должны начать топить лед до тонкой корки, после чего его присыплют снегом. Будет сюрпризец татарам, сунувшимся к преграде! За третьей же линией рогаток лед усеют «чесноком» (у местных он известен как железные рогульки) да польют его водой из проруби, вмораживая в реку… Еще один сюрприз для Батыя! Посмотрим, насколько ворогам хватит этих препятствий. Надеюсь, как минимум на день мы их выбьем в пределах этих десяти верст!

– Голова, смотри! Показался разъезд!

Благодарно кивнув внимательному дружиннику, я вгляделся в тонкую цепочку следующих по льду Прони всадников – скорее всего, половцев. Навскидку десятка два их, и минут еще примерно через десять они доберутся до нас…

– Ждем, братцы, скоро будут…

Когда половецкий разъезд (именно половецкий, судя по соломенному цвету волос и по вполне себе европеоидным чертам лиц всадников) поравнялся с преградой, один из куманов спешился и, настороженно озираясь по сторонам, подошел к преграде. Напряженными взглядами меряют оба берега и остальные степняки, достав луки и наложив стрелы на тетивы. Но нас они не видят – залегли мы в снегу, предварительно насыпав перед собой невысокий гребень, так, чтобы было непонятно, что он рукотворный. Да пробурили в нем несколько совсем крохотных смотровых окошек, чтобы следить за рекой…