Даниил Калинин – Зима 1237 (страница 28)
Проследив за рукой старосты, я разглядел действительно возвышающегося над женщинами рослого, крепкого мужчину, молча поклонившегося мне в пояс.
– То добре! А ты, Вышата, ежели железо у тебя останется, выкуй запас наконечников для стрел. Да не только срезней, но и узких, граненых, чтобы могли взять крепкую броню ворогов! А древок на стрелы, перья прошу всех вас, люди добрые, запас заготовить!
И также для всех говорю: вам бы из юнцов, кто уже может из лука стрелять, да стариков, чья рука еще крепка, чтобы удержать топор, хорошо бы собрать хоть малое, но ополчение. Да на лыжи его поставить! Ведь, ежели что, засеку в лесу от поганых может даже малый отряд прикрыть. И если бежать вдруг впопыхах придется, тут ополченцы бы и сгодились…
Кузнецу еще бы хорошо перековать часть топоров широких, плотницких, на узкие, боевые. Вот и железо лишнее на наконечники появится! А заодно и косы перековать так, чтобы острие вверх смотрело, да заточить его с двух сторон. Такой приспособой можно и легкого всадника с седла ссадить, уколов крепко снизу вверх! А можно и рубануть ею поверху, у наконечника-то острие получается широким…
– Дело говоришь, дружинный! Не зря Божий суд ты выиграл!
– Да, молодец парень!
– Сам Господь его к нам послал!
– Ох, девки, я, когда он гаркнул на нас, едва ли на землю не грохнулась! А когда посмотрел на меня, то аж в жар бросило! Любый он мне, ой любый!
Услышав последнюю фразу, оброненную разбитной, довольно миловидной бабой (не иначе как соломенной вдовушкой, с которой не столь и грешно неженатым плоть потешить), княжна, подарившая мне до того вполне благосклонный взгляд и даже чуть улыбнувшаяся, теперь сердито нахмурилась. Хах, да это никак ревность! И ведь от Еруслана она меня спасла, не иначе как заметила в гриднице мои взгляды жаркие, не иначе как зацепил я красавицу высокого полета!
Впрочем, глупой улыбки, которая появилась на моих губах сама по себе, Ростислава уже не увидела: гордо вскинув голову, она тронула коня пятками, посылая его прочь с площади. А ведь по-мужски в седле сидит, в портках, да еще и саадак с луком, и колчан со стрелами к седлу ее приторочены! Эх, огонь-девка, настоящая амазонка! Точнее, поляница – ну, согласно местным понятиям. А последние, в свою очередь, – наследие саровматов (сарматов), в воинских традициях которых было принято, чтобы женщины дрались наравне с мужчинами… Ведь часть разбитых гуннами сарматов слилась со славянами, подарив нам такие вот исключения в лице дев-воинов! Хотя одно из самых могучих и многочисленных сарматских племен уцелело в античной степной войне и здравствует по сей день, по-прежнему имея немалую силу! Это я об аланах, создавших свое царство на севере Кавказских гор и пока еще не сокрушенных монголами…
Задумался я, а княжны уж и след простыл! Зато Еруслан остался на месте, стоит вот, смотрит… Немного раздраженный его ослиным упрямством – ведь проиграл же, что тебе еще нужно! – я посмотрел ему прямо в глаза и с удивлением прочел в них молчаливое раскаяние и вину. Меня подобная перемена ошеломила, а дружинник, дождавшись, когда я посмотрю на него, молча кивнул. Мол, извини, брат, ошибся! Изумленный, я примирительно кивнул в ответ, и только тогда ближник княжича развернулся ко мне спиной и последовал к своему скакуну…
Глава 15
Жарко, душно из-за многолюдства собравшихся в просторном шатре Батыя, украшенном шелками, парчой да позолотой. Темники-чингизиды и нойоны, прислуживающие гостям хана рабы и развлекающие их рабыни, да не менее двух десятков избранных багатуров-телохранителей, именуемых тургаудами…
Тяжело дышится княжичу из-за благовоний, коими обильно натерты полуобнаженные тела танцующих с вымученными улыбками хорезмийских, булгарских и мордуканских наложниц, удушливой вони пота, исходящей от немытых и жирных поганых, приближенных хана (а от него самого в особенности!), от одуряюще густого запаха вареной баранины, стоящей в мисках перед каждым из присутствующих. Вырваться бы с пира хоть на мгновение, вдохнуть чистого степного воздуха, напоминающего о родной земле! Но нет, нельзя: приходится сидеть на подушке и подобострастно улыбаться при каждом взгляде постылого хана, поднимать чашку с кислым кумысом: мол, спасибо за угощения, о Великий!
Может, духота, может, шум от плясок блудных, может, истошные визги шаманов поганых, не иначе как бесами одержимых, так сильно утомили в этот раз княжича Федора, но сегодня вечером сильнее всего сжала сердце его тоска беспробудная! Тоска по дому, по матери, да по жене, красавице-гречанке Евпраксии, да по сыну их новорожденному, Ивану… Словно наяву представилось ему вдруг чистое лицо любимой супруги, объятия ее жаркие, голос воркующий, ласковый, особливо когда жена в любви ему признается… Вспомнился маленький, урчащий да пищащий изредка комочек, укрытый одеялком да пеленками, из-под которых изредка показывалась крохотная ручка с тоненькими пальчиками да столь же крохотное личико с полузакрытыми глазками… Когда прощался с сыном Федор, как же сильно расплакался малыш! Горько так, жалостливо… Горько было и на сердце княжича, но не пустил он тогда тоску в него, понимал, что нужно к Батыю ехать, что должен он наказ отцовский исполнить, беду от княжества отвести!
А вот теперь тоска в сердце пробилась, сколько бы он ни пытался ее в душу не пускать. Но ведь и как иначе? Уже несколько седмиц как посольство рязанское в ставку Батыеву прибыло, да что оно здесь увидело? Великое море людей, войско, коему нет на Руси равных. Поначалу, правда, оно было вполовину меньше, но и тогда казалось огромным, раза в три, а то и в четыре большим, чем рать отцовская, собранная со всех концов княжества! Но и хан тогда принял посланников Юрия Ингваревича благосклонно, ласково, дар им ответный преподнес в ответ на дары русичей; низкорослый монгольский конь да тугой составной лук достались княжичу в обмен на меха богатые, на серебряные да на золотые украшения и посуду… Богаты были дары рязанцев, да еще больше обещал дать отец Федора, согласившись принять власть хана да отдавать в орду выход – десятую часть богатств всей земли ежегодно! Иными словами, признавал он себя данником Батыя, и последний милостиво принял это, но послов оставил покуда при себе: мол, потешить да забавами порадовать монгольскими желал он своих новых данников!
И ведь действительно тешил: едва ли не каждый день справлялись пиры в шатре хана, где прежде всего шаманы сердца добрых христиан смущали, а после забавы блудные с красавицами-наложницами со всех концов земли, чингизидам подвластных, послов развращали. Последние их, правда, избегали, зато поганые в радость с девами забавлялись, не единожды по кругу пуская… Необычно это было в первые дни, стыдно и тягостно даже просто смотреть, но потом вроде привыкли. Да и со своим уставом в чужой монастырь ведь не ходят…
Но в последние дни княжич вдруг словно прозрел: понял он, что Батый не просто так их держит при себе да развлекает, нет! Он время тянет! Точнее сказать, тянул… Верные люди успели выведать, что татары ждут прихода туменов, воюющих в степи с половцами, а вскоре тумены эти и прибыли, стала рать поганых уже едва ли не в семь раз больше рязанской!
Недолгий дал хан отдых новоприбывшим, но вскоре и последние начали готовиться к продолжению похода – латать брони, ковать новые наконечники стрел, править клинки, починять повозки…
Оттого и тревожно стало на сердце княжича, оттого и не находил он себе места, понимая, что орда не остановится на рубежах Руси, что продолжит свой тяжелый бег сквозь разоренные земли покоряемых… И все же теплилась в его душе надежда, что Батый не станет терять воинов там, где его власть уже приняли, где объявили себя данниками. Иначе зачем вообще было принимать у себя рязанское посольство? Зачем соглашаться на десятину от князя Юрия Ингваревича?!
Неужели только потому Батый их и принимал, что тянул время, собирая в кулак орду да разведывая все о Руси? Ведь не только же послы княжеские явились в ханскую ставку, посольство самих монголов отправилось во Владимир и в Новгород! Но ежели хан раньше не спешил атаковать, потому как не знал точно, каковы силы русских дружин и ополчения, да дожидался, когда вся рать его воссоединится, то чего же он ждет теперь?! Вчера ведь вернулись посланные им послы из Владимира, богато одаренные старым князем Юрием Всеволодовичем, набивающимся Батыю в союзники… Нет здесь у монголов врагов соизмеримо сильных, никто не нанесет удар ему в спину, не приютит, не вступится за половцев!
Так что, выходит, скоро начнут поганые поход вглубь земель русских?! Или все же хан отпустит, наконец, посланников в Рязань, согласившись на предложенную дань?! Эх, знать бы наперед, что у царя нечестивого на уме…
От тяжелых раздумий, от съедающей душу тоски княжича отвлек голос ханского толмача, неожиданного обратившегося к старшему рязанского посольства:
– Отчего же наш дорогой гость лицо воротит от столь юных и красивых дев? Великий хан из раза в раз предлагает княжичу свои дары, и каждый раз он отказывается! Неужели тем самым желает обидеть хозяина, явив презрение к юным прелестницам?! Или же русский муж предпочитает чистых ликом мальчиков?