Даниил Калинин – Зима 1237 (страница 27)
– Да вы чего? Вы чего удумали, охальники, кровь друг другу пускать?! Да разве ж это по-христиански?! Разве можно…
Но никто на батюшку внимания уже не обратил, а его не слишком громкие возражения прервал зычный оклик Ждана:
– Егор, пусти борову кровь!
– Да, бей его!
– Не подведи, дружинный, упокой бродника!
М-да… Слишком велика оказалась наша взаимная ненависть и желание скрестить клинки, так велика, что передалась собравшимся на площади людям, возжелавшим во что бы то ни стало увидеть кровь и потому не услышавшим увещеваний священника… Правда, бабы с малыми детками поспешили удалиться, зато остальные сплотились вокруг нас неразрывным кольцом.
Всего за пару ударов сердца мы с дружинником сблизились настолько, что я смог разглядеть цвет его глаз – серый кстати.
Злобно скривив губы, Еруслан с ненавистью прошептал:
– Ну что, бродник, готов смерть принять?!
– А ты что, дурак, выходит в свою ложь сам поверил?!
Ничего не ответив, противник резко скакнул вперед, умело рубанув сверху вниз, с правого бока. Но я успел перекрыться плоскостью клинка, направленного острием вниз, и тут же на обратном замахе рубанул с оттягом в ответ, целя в основание шеи! Однако поединщик умело перекрылся щитом и неожиданно резко ударил ногой в мой живот, оттолкнув назад и заставив на мгновение потерять равновесие. Всего на мгновение, но в этот самый миг на мою голову обрушилась вражеская сабля!
В голове шумит, в глазах на секунду темнеет… Зараза! Еруслан, видимо, только прикинулся грузным и неповоротливым! А теперь вот подловил… Клинок дружинника хоть и не прорубил шелома, но явно оглушил меня, отправив в состояние грогги.
И тут пригодился мой спортивный опыт: в полубессознательном состоянии я инстинктивно развернулся на пятках, резко выбросив правую руку, описавшую стремительный полукруг! Этакий бэкфист с саблей, обрушившейся на изу мленного противника, готовившего добивающую атаку, а теперь вынужденного защищаться! Причем удар получился столь сильным и быстрым, что мой клинок провалил поставленный противником блок и самым острием зацепил тому щеку! Ближник княжича невольно вскрикнул, отступив на шаг назад, и тут же я резко бросился вперед, ударом щит в щит свалив поединщика на колени!
Еще не полностью придя в себя, я спешу добить противника и допускаю совершенно глупую, дурацкую ошибку, от души рубанув по умело подставленному под удар умбону! С громким лязгом моя сабля раскололась, оставив в руке обломок клинка, на коий я оторопело, с ужасом уставился, еще не веря в произошедшее…
– Еруслан, стой!!!
Отчаянный и одновременно с тем грозный девичий окрик заставил вскочившего на ноги дружинника задержать уже занесенную для удара саблю! А меня он, наоборот, подстегнул: отбросив бесполезный обломок и одновременно с тем разжав пальцы на ручке-перекладине щита, я резво нырнул под вооруженную руку противника и, чуть присев, крепко обхватил его корпус сбоку. Потянув поединщика на себя, тут же резко распрямил колени, спружинив на них, и одновременно с тем изогнув спину, словно пытаясь встать на мостик! Лихо ругнувшись – тяжелый ведь, зараза! – и уже падая на спину, я развернулся в полете лицом к земле, в то время как Еруслан смачно впечатался спиной в утоптанную площадь…
Не знаю, как смотрелся прогиб со стороны, получился ли он чистым или нет, но жахнулся об землю грузный дружинник крепко, охнув от удара! Более увесистый щит он выпустил, а вот саблю удержал, но клинок оказался зажат моим телом…
Обвив предплечьем левой все еще вооруженную руку дружинника и зафиксировав ее под локтем, я резво развернулся на пятой точке, заправив правую ногу под лопатку поединщика, а левую закинув сверху, фиксируя узел. И тут же встал на мостик, ломая локтевой сустав противника! Рычаг, конечно, получился не особо чистым, но не успевший никак сконтрить Еруслан (еще бы, без опыта в единоборствах, это тебе не сабелькой махать!) вскрикнул от резкой боли, выпустив рукоять клинка! Одурев от выброса адреналина в кровь, я тут же выхватил из поясных ножен нож, желая добить поверженного врага, но тут вновь раздался резкий окрик княжны:
– Не смей!!!
Девичий голос стегнул по ушам, словно кнут, заставив меня замереть, а уже секундой спустя, глядя в расширившиеся от страха глаза Еруслана, я словно бы прозрел, ужаснувшись собственной кровожадности!
Неуклюже поднявшись на ноги, я убрал нож и низко поклонился Ростиславе, появившейся на площади в сопровождении и пронских дружинников, и оставшихся воев елецкой сторожи. При этом Кречет подарил мне очередной гневный взгляд, после чего недоуменно и одновременно с тем осуждающе посмотрел на виновато понурившегося Микулу: как допустил?!
Не понравились мне и хитрые глаза Ждана, смотревшего вроде бы и с одобрением, но одновременно с тем как-то чересчур лукаво: мол, знаю я твой секрет… А-а-а, это он, небось, про ухватки борцовские вновь пытать меня вздумал… Нет, брат, то будет после.
– Прости, княжна, меня за безобразие, но как иначе мне было поступать? Ведь Еруслан меня оклеветал при людях, обозвав бродником, в дружинника ряженым да татарами посланным народ извести! Кто же после таких обвинений мне поверит и в лес уйдет готовить землянки и лабазы, где пересидеть татар будет возможно?! Нет, после этих слов мне только и оставалось или голову на плаху класть, или же на Божий суд за клевету его вызвать!
Подъехавшая ко мне девушка, холодно смотревшая вниз с высоты седла, от негодования сжала губы столь плотно, что они вытянулись в тонкую линию. Но, выслушав мою версию, она тут же обернулась к тяжело поднявшемуся с земли Еруслану:
– То правда? То, что он речет, правда?!
Дружинник понуро кивнул, признавая свою вину, но тут же распрямился, с жаром заговорил:
– Не верю я ему, Ростислава Всеволодовна, не верю! Врет он все, не могли татары такую рать собрать, чтобы на одного нашего ратника было семеро поганых! Народ пугает, на зиму в лес гонит…
– Дурак!!!
На последних словах своего противника я не выдержал, дав волю чувствам:
– Не могли рать собрать?! Не могли?! А как же рать монгольская, что дружины князей Киевского, Черниговского да Галицкого, да половцев им союзных на Калке разметала, а?! А как же Булгар, павший под саблями воев Батыевых?! Что, слабый противник был? Что, никогда булгары русскую рать в поле не били, Муром не брали?! Иль половцы степь покидают, в землю угорскую просто так бегут?! Разве не столетия жили куманы на рубежах наших?! Да ведь только союзная рать Мономаха и прочих князей сумела их отогнать, и то на время!
Ближник княжича примолк, не смея ничего ответить, а я меж тем обратился к по-прежнему окружающему нас люду:
– Не хотите в лесу землянки готовить да запас в лабаз перенести?! Ну, ждите! Ждите, когда Батый по реке пойдет с первыми крепкими морозами, когда лед прочный встанет! Это вам не половцы, что летом через дебри лесные до погоста еще не сразу дорогу найдут, а вы в любой момент в чаще спрячетесь и в ней же прокормитесь. Ждите! Пока морозы ударят такие, что в лесу без крыши над головой остаться да без печи теплой будет смерти подобно! Когда из еды у вас останется только то, что с собой впопыхах схватить успеете! Ждите, когда придет татарва да всех баб, от мала до велика, по кругу пустит, а деток малых и стариков под нож отправит… Ждите! Когда оставшихся в живых, словно скот, плетьми в отару сгонят да после впереди своих воев живым щитом на стену того же Пронска погонят саблями да копьями! Заместо степняков в груди белые стрелы русские примете, дурачье лапотное…
Смачно сплюнув и вдруг осознав, что уже немного отпустило, я продолжил более-менее спокойно:
– Вы поймите, люди добрые, что я не гоню вас жить в лес сейчас! Может, не так сперва объяснил, не так меня поняли… Но я призываю заранее землянки к жилью годные вырыть, печи в них сложить с запасом дров, лабазы приготовить да часть зерна туда перенести. Да ледники будущие уже обустроить, чтобы лед туда кинуть с первыми морозами, сверху убоины наложить. И коль действительно враг подойдет, чтобы было вам куда бежать на лыжах да на санях… И не по льду речному от конных спасаться, а в лесу схорониться, засекой перекрыв путь за собой. Тогда ведь точно сумеете ворога переждать и в полон позорный не попадете! Ну разве не разумно я говорю?!
Кажется, наконец-то прониклись, судя по лицам… Из толпы селян вперед выдвинулся староста, мужик уже явно пожилой и седой как лунь, но еще довольно крепкий, широкий в плечах. И заговорил он пока еще без старческого дребезжания в голосе:
– Дело говоришь, дружинный. Все как ты нам сказал, так и устроим!
– Ну, наконец-то… И вот что, отец: нам ведь и от вас помощь сгодится. Перво-наперво нужно рогаток, между собой скрепленных, изготовить столько, чтобы в ряд их выставить с малым промежутком да реку во всю ширину ими прикрыть. Понимаешь, о чем я?
Староста хитро улыбнулся:
– Да уж понимаю! Случилось и мне по молодости в княжьей дружине погулевать… Может, еще и рогулек железных да острых кузнецу наковать, чтобы на лед высыпать перед конниками?
Я удивленно и одновременно с тем довольно улыбнулся:
– Да еще бы! А что, кузнец в погосте есть, в ополчение не ушел?
Старик ответил мне в тон:
– Да кто ж кузнеца-то отпустит? Вот он, Вышата, среди баб возвышается!