Даниил Калинин – Зима 1237 (страница 22)

Неожиданно вперед шагнул Микула:

– Ничего, Кречет, я на себя грех возьму.

И прежде чем кто-либо успел среагировать, рухнувший на голову татя шестопер (тот самый, из сна!) буквально вмял его череп внутрь, только брызги крови, осколки костей и ошметки мозгов брызнули во все стороны… Меня едва не вырвало, а удержал меня случайно пойманный, полный лютой ненависти и одновременно с тем мрачного торжества взгляд Ждана, от которого мне вновь стало не по себе.

Н-да, очень колоритный нам попался персонаж…

Глава 12

– …Так что, выходит, северяне мы в большинстве своем. Из числа тех, кого округ крепости Белая Вежа еще при Владимире Красное Солнышко расселили, да кто с тех пор с Дона кормился, да в поймах его землю степную, рекой напитанную, распахивал… Плодородная она, дюже плодородная!

Ждан, с сердечным поклоном принявший из моих рук фирменную кашу (копченое сало и даже лук нашлись в запасах татей, наши-то давно уже поиздержались) на мгновение прервал свой рассказ о малой родине, но я тут же задал наводящий вопрос:

– А что теперь с Белой Вежей? Стоят ли в ней ныне ваши воины?

Мой собеседник отрицательно мотнул головой:

– Нет, не стоят. Еще при Святославе Ярославиче в Вежу посадили торков, кто вызвался князю служить, да только степняки крепости не шибко любят и защищать их не умеют. Как пошла княжеская усобица после смерти Святослава, при сыне его Олеге, так примерно в то же время случилась последняя большая брань между торками и печенегами, кто в степи еще остался, с одной стороны, и половцами – с другой. Сеча была жаркая, много воев легло с обеих сторон, но половцы взяли в ней верх и Белую Вежу взяли, потому как защитников в ней уже не осталось. Что смогли разрушить – разрушили, что смогли сжечь – сожгли. А у наших не хватает ни сил, ни людей ее восстановить.

Сочувствующе покачав головой, я немного подождал, пока Ждан насладится кашей, после чего задал следующий интересующий меня вопрос:

– Так почему же вас все-таки бродниками величают?

Освобожденный пленник только успел открыть рот, как его тут же перебил Кречет, с нарастающей неприязнью поглядывающий на нашего нового знакомца:

– Да потому что бродят они везде, неприкаянные, где только могут, да мечи свои предлагают тем, кто больше заплатят. То болгарам, то нашим князьям, друг с другом в усобице брань ведущим да землю родную разоряющим!

– А вот и неправда! Прозвание наше пошло от бродов и волоков, кои мы хорошо на Дону знаем и через которые провести за плату можем! У бродов в плавнях или лесах наши селения стоят да остроги, потому бродниками нас и кличут! А нанимались к князьям и болгарам новые бродники, кто в низовья Днепра перебрался!

Быстро расходящийся Кречет аж миску свою отложил, после чего жарко сверкнул глазами:

– А разве Плоскиня, кто на Калке князя Киевского на лести извел, обманом выманив дружину его под сабли татарские, не старых ли бродников воеводой был?! И разве бродники тогда не с татарами заодно в поле вышли?! А? Что молчишь?! И сейчас что же, против поганых пойдете, когда они столь большой ратью в степи явились?! Темнишь ты, Ждан, ой темнишь! Ну-ка, говори правду живо: ты зачем к князю Пронскому в дружину проситься собрался? Не на догляд ли тебя татары отправили в земли русские? Не открыть ли ворота ночью ворогу, коли подступит к Пронску?

Ждан стремительно побледнел и, бросив на землю миску с кашей, резко вскочил на ноги и бешено заорал:

– Ложь! То ложь!!! Верните мне саблю мою, дружинные! Устроим Божий суд с головой, Бог все ведает и рассудит нас!!!

Дядька действительно схватился было за рукоять сабли, очевидно, готовый принять вызов! Но прежде, чем конфликт перерос в поединок, где один из участников отправился бы к праотцам, я резко схватил стоящего рядом бродника под коленный сустав правой рукой, а левой цепко вцепился в ногу чуть выше подъема стопы, крепко ее фиксируя, после чего резко дернул колено к себе и тут же вывернул его влево от себя!

Бродник, не ожидавший ничего подобного, потерял равновесие и рухнул на спину, в то время как сам я уже вскочил на ноги, в одно движение выхватив саблю и прижав ее острие к горлу Ждана.

– Обвинения Кречета справедливы и уместны! И за то, что тебя освободили и живот твой спасли, ты должен быть благодарен, а не на Божий суд вызывать! Рассказывай, как бродники встретили Батыя?

Немного помолчав, меряя меня неприязненным взглядом, Ждан раздраженно сплюнул:

– Как-как… Как еще их можно встретить, если у татарвы сила огромная?! Если войску их несть числа?

Бродник попытался было встать, но острие моей сабли больно кольнуло плоть, из ранки побежала кровь, и тогда он со вздохом продолжил говорить, лежа на земле:

– Наши люди издревле враждовали с половцами, с тех самых пор, как пришли они к Дону и Днепру, прогнав торков и добив печенегов. Ополчение бродников сражалось бок о бок с княжескими дружинниками-торками в сече у Белой Вежи, и едва ли не все там в земле осталось. А кто из князей черниговских пришел защитить свой народ от степняков, городища наши и веси разоряющих?! Кто из великих князей киевских вспомнил о людях, отрезанных от Руси степью?! Никто… Наши бы и рады были вернуться, да разве можно степь, полную разбойников половецких, малой силой пройти? С женками и детьми? Вот и вынуждены были предки мои хорониться в плавнях да лесах по берегам Дона, прячась от врага.

Прошло время, выросли дети, ставшие мужами. Уцелевшие вои, среди которых были и принятые нами черные клобуки, обучили их ратному искусству – искусству сражаться по-степному. Еще в ту пору в земли наши бежали, спасаясь от ворога, русичи из Тмутаракани, после того как княжество, отданное грекам, взяли на меч касоги. Усилились бродники, начали отвечать половцам, строить остроги, кои с наскока степнякам взять не удавалось… С тех пор и враждовали мы с ними, бранились, Русью забытые, но о Руси помня.

После короткой паузы Ждан продолжил:

– Когда в наши земли пришел нойон Субэдэй, бродники помогли монголам, потому как они сражались с нашим давним врагом. Кто же знал, что за степняков, так много зла на Русь принесших, вступятся самые могучие князья юга и запада? Но Плоскиня на Калке никого не предавал и крестного целования не нарушал: Субэдэй и ему обещал, что кровь княжеская не прольется… Вот только нойон нашел способ казнить русичей, крови не проливая. Бродники изу мились такому вероломству и жестокости, но что они могли сделать?!

– А скажи, Ждан, теперь-то что бродники будут делать? Зачем ты явился на Русь?!

Лицо бывшего (а возможно, уже и не бывшего) пленника понурилось, и тот ответил, как кажется, совершенно искренне:

– Бродники сделают то, что поганые им прикажут. И если они направят наших воев на Русь, значит, те пойдут, ибо никто и ничто не может устоять против их великой рати! Правда, и наши не хотят воевать против своих… И потом, бродники уже помогли татарам, не дав бегущим от них половцам хана Котяна уйти нашими бродами! Точнее, попытавшись не дать, ибо половцы прорывались через броды с бешеной яростью, они ведь не только себя спасали, но и женок своих, и детей… Мы потеряли многих воев в этой брани и все же не сумели остановить половцев. Впрочем, татары оценили это и подтвердили мир между нами. Бродники же просили не отправлять наших воев на Русь, ибо число их теперь мало и драться с единоверцами, сородичами сердце претит. Взамен мы обещали им помощь против другого нашего давнего врага – касогов. Но когда я покидал Дон, монголы еще не дали свой ответ.

Мне показалось, что Ждан говорит правду, и я, наконец, отвел саблю от его горла, позволив броднику встать. Ждан действительно поднялся на ноги, распрямившись неспешно, с достоинством расправив плечи. Посмотрев мне прямо в глаза, он продолжил ответствовать:

– На Русь я отправился один. Я ведь бывал и в Чернигове, и в Рязани, и в Пронске с купеческими ладьями, в охрану нанимался. У меня здесь и знакомцы есть добрые, и друзья… Верите или нет, но я чувствую, что Русь – это моя родная земля, такая же, как и Дон. Ведь именно отсюда пришли мои предки, здесь живут мои сородичи, единоверцы… И я не желаю зла родной земле, не желаю служить поганым монголам-клятвопреступникам, в их рати супротив своих же идти! А ежели суждено Руси пасть под татарскими саблями, так я хочу разделить ее участь, защищая ее. На Дону у меня нет семьи, татарам некому будет мстить, а ведь многие семейные бродники пошли бы со мной, коли не опасались бы за близких… Мне же терять нечего и не за кого бояться. Так что, дружинные, возьмете меня с собой, в Пронск?

Я замер, по-хорошему пораженный жарким, искренним признанием бродника, не имея, впрочем, права разрешить ему с нами пойти или же, наоборот, запретить. А Кречет просто не успел ответить – к нему обратился Микула, только что вышедший из соседней полуземлянки:

– Стрелу еле вытащили, Лад много крови потерял, сейчас спит. Рану прижгли, но ему теперь долгий уход нужен. Скажи, Ждан, татей здесь сколько было? Может, в лесу еще кто остался?

Бродник отрицательно покачал головой:

– Нет, они если уходили на дорогу разбоем промышлять, то всем скопом. А после того как я двоих упокоил, оставалось полтора десятка. Они ведь и до того потери несли на деле лихом. Так что, коли от вас в сече никто не ушел, то, знать, всех вы живота лишили.