Даниил Калинин – Вторжение (страница 3)

Так что ратники хоть и со скрипом, но все же подчинились…

Однако, как только начали сгущаться сумерки, ситуация поменялась — все запомнили мое обещание ударить по черкасам под покровом ночи. Мужи подобрались, убрали в сторону весь лишний инвентарь, оставив под рукой только оружие. А кто-то уже потянулся и за бронями… Решив, что время пришло, я начал бодро отдавать приказы:

— Кожемяка, бери трех своих лучников и по одному пистолю на брата, обходите село со стороны леса — если черкасы секрет и выставили, то наверняка лишь в сторону дороги.

Донской казак, оправдывая свое прежнее прозвище, лишь молча кивнул. Я же обратил свой взгляд на долговязого русого стрельца, десятника Григория Долгова:

— Долгов, ты с двумя дюжинами стрельцов остаешься на дороге. Вряд ли кто появится, конечно — но все может быть. Приготовьте пищали к бою — и бдите. Вряд ли ляхи сюда сунутся ночью — но вот из села кто из черкасов может и дернуть… Петро, Адам, Дмитрий… Никола, Черкаш и Соловей — готовьте к бою оставшиеся пистоли, проверьте всю зброю, чтобы не гремела в движение. Панцири одеваем под кафтаны, дабы не сверкали!

Последний приказ я отдаю «штурмовой группе», с которой решил идти на зачистку села. Стрельцов я знаю всех поименно и величаю по имени; ординарца я брать вроде и не собирался — но последний, поднаторев на саблях в учебных схватках со мной, уже не уступает на клинках ветеранам сотни, самым опытным стрелецким рубакам… Оставшиеся — пара казаков, привычных величать друг друга по прозвищам. Черкаш — потому как родом из черкасов, но уже доказавший свою верность в бою и люто ненавидящий ляхов. Соловей — потому как поет неплохо, по крайней мере, на мой вкус. Ну а на вкус прочих — и вовсе отлично!

Мужики, посуровев перед боем (а кто огорчившись, что не берут на дело!), принялись натягивать на себя бахтерецы да кольчуги, проверять развешанное на поясах оружие — сабли, засапожные ножи, легкие топорики-чеканы, пистоли. На счет последних я решил напомнить соратникам:

— Самопалы перезарядите, порох мог смерзнуться, слежаться. Осечки в бою нам не нужны.

Савва Черкаш, тряхнув чубом, хищно улыбнулся:

— Не бывать осечке, голова, не сомневайся!

— Ну, молодцы, коли так…

…И вновь скрип снега под лыжами — только теперь на снег ложится мертвенно-бледный свет луны, «волчьего солнца». И тихо очень, да очень холодно… Мороз к ночи неминуемо усилился — и спасаясь от холода, еще не улетевшие птицы попрятались в дуплах. Схоронилась и прочая лесная живность — в такую пору разве что волки рыщут по округе, сбившись в стаи в поисках добычи. Сейчас их самое время! Но и волчьего воя покуда не слышно — село же после дневной вакханалии словно вымерло, ни корова не замычит, ни пес не залает. Последних, быть может, как раз и перебили за то, что лаяли — а то и на воров бросались, защищая хозяев. Но неужели всю скотину погубили⁈ Без скотины селянам не выжить… А может, просто притихла живность на ночь? В конце концов, и кони ведь молчат, не выдадут себя ни ржанием, ни коротким всхрапом.

Но все одно — как-то тяжело на сердце, тоскливо в предчувствие худшего…

Мы пока что не выходим на открытый участок поля, а следуем по лыжне за казаками головного дозора, вооруженных луками. Если что — на них вся надежда, должны сдюжить с секретом черкасов бесшумно! Но тут есть и другая опасность — коли почуют лошади чужаков, могут встревожиться, всполошить воров… Но все же весьма велик шанс того, что нагулявшись, черкасы в себя придут не сразу — а когда придут, мы открытый участок поля уже минуем!

Ждать приходится, как кажется, недолго, не более двадцати минут — хотя мне они показались уж больно тягучими, длинными. Но вот подал условный знак уханьем филина Кожемяка — и мы со всех ног рванули на лыжах уже через поле, к деревне!

Лыжи… Снегоступы, не иначе! Местные называют их «артами» — короткие, широкие и тяжелые, и палок к ним нет. А все одно пытаемся скользить по снегу со всей возможной скоростью, разгоняя кровь и горяча тело перед скорой схваткой!

Лишь бы обойтись в ней без потерь…

Не зря я выбрал Кожемяку старшим над казаками — в лесу тихо, а по полю нет да нет, да подует ветерок. Но опытный «вольный воин», не раз бывавший в засадах на шляхах, ожидая крымских татар да ногайских, знает и особенности лошадей — а потому сумел зайти к селу с подветренной стороны, так, чтобы кони наш запах не почуяли раньше времени. Теперь же казачки его подобрались к самой околице деревеньки, прошмыгнули промеж домов — здесь и остались, ожидая нас… Но только приблизились мы к избам, как я увидел бледное, бескровное лицо Никиты, и понял — что-то случилось.

И вновь у меня предательски заныло в груди… Стараясь все же не подавать виду, я решительно махнул рукой:

— Говори.

Ответил Кожемяка севшим, надтреснутым голосом:

— Что говорить? Сам сходи до колодца, загляни в сруб. Если еще под воду не ушли…

— Ты о чем⁈

Казак словно ком в горле протолкнул, прежде чем ответить:

— Дитяти там. Мертвые. Вроде трое. Младенца сущие — не пощадили ироды…

У меня с перебоем ударило сердце — но все же я заставил себя спросить:

— Еще?

— Еще мужики порубленные, кто с вилами, кто с топорами, едва ли не у каждой избы валяются. Да бабы в одежке порванной — кому живот вскрыли, кому только горло перехватили… Даже девок совсем мелких не пощадили — те тоже валяются с задранными подолами, да уже остыли… Слишком долго мы ждали, голова. Кажись, нет здесь уже живых, только казаки воровские остались.

С большим трудом мне удалось не взвыть, не закричать в голос! Чуял я, с самого начала чуял, что дело худо обернется — но ведь не настолько же⁈ Только умом понимаю — все одно прав я был, что своих стрельцов и донцов под пули и стрелы черкасов не бросил.

Этим понимаем только в сознании и удержался…

— Я тебя спросил про дозор воровской.

Казак коротко ответил:

— Нет дозора. Или так схоронились, что не видать их совсем…

— Понятно… Все слышали Кожемяку⁈

Я обращаюсь к ратникам, не оборачиваясь к ним лицом — не могу им сейчас в глаза смотреть, не хочу видеть их взгляды…

— А раз слышали — пощады никому не давать, в полон не брать. Разве что одного, на допрос… Как сложится. Я, Соловей и Черкаш, стрельцы во главе с Адамом, Кожемяка с казаками — каждый берем по одному дому. Один человек — за порогом, смотрит по сторонам, остальные… Режем воров. Стрелять только в крайнем случае — все, вперед!

Я по-прежнему не оборачиваюсь назад — и одновременно с тем стараюсь не вглядываться на землю, где после десятка шагов, за углом ближнего дома, все же замечаю первых жертв разгула черкасов.

Нет, не смотреть, не хочу!

И все равно десяток секунд спустя натыкаюсь взглядом на совершенно белое, восковое лицо молодой девушки с бесстыдно задранным подолом — и окровавленным виском, проломленным как видно, эфесом сабли. Жертва воров валяется в снегу чуть в стороне от порога избы — и, замерев на мгновение, сжимая в руках малый топорик, я решительно шагнул внутрь.

Твою же ж… Ну и вонища!

Пару секунд я просто стою на пороге, пытаясь привыкнуть к полумраку избы — и вот, наконец, глаза начинают что-то более-менее различать. И прежде всего — упившихся воров, валяющихся по горнице со спущенными штанами… От них исходит жуткая вонь немытых тел и перегара — а кого-то еще и пронесло по пьяному делу прямо в доме.

— Какие же вы мрази… Пьяная шваль!

С этими словами я шагнул к ближнему из воров, отрубившемуся прямо на полу — и резко, практически без замаха, вогнал в его шею лезвие чекана. Чубатый черкас вздрогнул и захрипел в агонии, суча всеми конечностями по доскам пола — а я, вырвав наточенное железо из человеческой плоти, шагнул ко второму выродку.

— Свиньями жили — так свиньями и подыхайте…

Очередной удар — и очередной выродок отправляется в ад. Но проснулся сидящий за столом вор; он приподнял голову и успел даже что-то нечленораздельно, но весьма удивленно спросить — прежде, чем на лоб его с размаху обрушился топор!

Кажется, я вложил в удар всю доступную мне силу — чекан застрял в черепе врага…

Последнего черкаса пригвоздил к полу ударом сабли Черкаш — а я, разглядев на полатях небрежно брошенный на них пистоль и короткий татарский лук, с некоторым облегчением выдохнул: все же у воров было огнестрельное и иное дальнобойное оружие. Вот если бы его не нашлось, и выяснилось, что черкасы перебили жителей села, пока мы напрасно бездействовали — по моему приказу! — то тогда бы я потерял всякое уважение в отряде и веру подчиненных в себя.

Да что там. Я и сам бы себя перестал уважать — и в себя верить…

Глава 2

…В годы Великой Отечественной было немало партизанских отрядов, созданных на базе диверсионных групп из числа опытных пограничников, подрывников, бойцов осназа НКВД, отправленных в тыл врага и десантированных с парашютами. Они становились ядром быстро разворачивающихся партизанских отрядов, а то и соединений — и благодаря отличной подготовке, связью с центром, восполняемыми запасами взрывчатки и взрывателей, наносили очень чувствительные удары по врагу. Прежде всего — по железнодорожным магистралям, пуская под откос эшелоны с боевой техникой, артиллерией и личным составом вермахта, уничтожая горючее и собирая важные разведданные о враге. Порой проводились и мощные силовые акции, вроде атаки на нефтехранилища или ключевые мосты, имевшие надежную охрану…