Даниил Калинин – Вторжение (страница 2)

— Пусть теперь Василый Иоанновыч только попробует не признать тебя наследником, «кесарь» Михаил…

Что же, Василий Шуйский действительно не рискнул открыто противостоять геройскому племяннику, раз тот мудро решил не обострять и лишь дерзнул подтолкнуть дядю к официальному объявлению себя наследником — в обход брата Дмитрия… Причем с одной стороны, это даже упрочило позиции нелюбимого в народе и войске царя — с таким наследником, как Михаил, многие люди гораздо охотнее смирились с властью самого Шуйского.

Вот только с другой стороны, потративший большую часть сознательной жизни на интриги, предательства и подлости Василий Иоаннович не может теперь не задумываться о том, что племянник в какой-то момент решит ускорить его встречу с Господом Богом! Ибо сам он поступил бы именно так… Причем если Шуйский объективно оценивает свой жизненный путь и совершенные им поступки, то вряд ли он ждет от этой встречи что-то для себя хорошее! Уж больно много зла сотворил… А это значит, что назвав себя кесарем, Миша нарисовал мишень у себя на спине. Из плюсов — он это теперь и сам понимает, а потому к угрозе отравления относиться всерьез. С другой стороны, не одним только ядом могут сработать наемные убийцы…

А мы со Стасом, как назло, отосланы из лагеря Великого князя на дальние границы Московской Руси!

…От тяжких дум, к коим я невольно обращаюсь снова и снова, меня отвлек встревоженный голос Николы, неизменно выполняющего при мне роль ординарца:

— Обожди, голова! Смотри вон, как дозорный к нам спешит — со всех ног! Не иначе, казаки литовцев заприметили…

Глава 1

Молодой, худощавый казак в слегка поношенном и чересчур свободном кафтане, явно снятом с чужого плеча, подскочил к нам с Николой, жадно хватая воздух раскрытым ртом.

— Не дыши так жадно! Мороз, застудишься… Что там у вас?

— Голова… Черкасы впереди, в селе озоруют!

Я аж весь подобрался:

— В каком числе⁈

— Две дюжины, голова, если по лошадям судить… Так-то большая часть казаков по хатам разошлась.

— Ага…

Я обернулся назад, вглядываясь в настороженные лица своих воев. Михаил Васильевич не стал выделять мне большого числа людей, резонно сочтя, что о сильном, многочисленном отряде с обозом враг может прознать заранее — и тогда встретит еще на подходе. И будь у меня хоть пара сотен казаков — все одно ляхи и литовцы встретили бы нас большим числом, выставив в поле крепкую боевую хоругвь.

Нет, расчет был сделан на то, что небольшая группа опытных, бывалых бойцов просочиться на лыжах лесными тропами, миновав польские дозоры и избежав пытливых взглядов возможных соглядатаев из местных. Увы, во все времена находились те, кто готов был за тридцать сребреников продать своих же, выслуживаясь перед новыми хозяевами… Хотя, как я надеюсь, здесь и сейчас таких вот предателей — один на сотню, а то и еще меньше!

Итого у меня имеется тридцать пять стрельцов и казаков — в основном ветераны сотни и участники моего предыдущего рейда в качестве «драгун». Разве что большую часть казачков я заменил, набрав новых — уцелевших бойцов из выбитых в предшествующих боях ватаг, ныне не имеющих своего головы. Таким образом, в этот раз я не допустил, чтобы в крошечном отряде изначально имелось сразу два лидера… Конечно, в будущем ситуация измениться — с ростом моей покуда не великой рати. В конце концов, тридцать пять опытных воев — это лишь боевое ядро будущего и, как я надеюсь, достаточно сильного отряда, пополняемого из местных. Но назначаемые мной командиры уже привыкнут беспрекословно подчиняться мне… И потом, нас уже вполне достаточно, чтобы обстрелять вражескую колонну из леса и уйти на лыжах от погони — или напасть на небольшой обоз. Или расправиться с бандой грабителей и мародеров вроде черкасов, о которых доложил головной дозор…

Вот только действовать нужно осторожно, с умом. Воров ведь не сильно меньше нашего — и они могут дать жесткий отпор, если среди них найдутся бывалые сечевики и низовые казаки, выпестованные в схватках с татарами и турками. Засядут в хатах, начнут стрелять в ответ — попробуй, выкури! К тому же запас пороха с пулями у нас не столь велик… Тратить его, да еще и людей терять в рядовой схватке с бандитами, в самом начале боевого пути — как-то уж очень глупо получается… Кроме того, мы не знаем, нет ли поблизости и иных вражеских отрядов.

Вот только и пройти мимо мы также не можем! Хотя бы потому, что если черкасы нас заметят и решатся дать бой — а то и за подмогой отправят — наши потери вырастут кратно. Да и не хочется как-то оставлять бедных селян на бандитскую расправу… Мы же ведь хозяева на родной земле — и мы ее защитники!

— Вот что, братец, скажи — открытая ли вокруг села местность, сколько дорог, куда ведут?

— Дорога одна, голова — на закат. Зимник слегка притоптанный, по нему черкасы и пришли. А землю вокруг села мужики, конечно, распахали, вырубив все деревья и выкочервав пеньки.

— Сколько же саженей будет от села до границы леса?

— Да сотни три, не меньше, голова!

Я кивнул казаку, погружаясь в размышления. Смышленый кстати парень, Иваном «Малым» кличут за юность лет — он и считать умеет, и расстояние прикидывает, как надо… Наскоро все обдумав, я обратился к дозорному:

— Вот что, возвращайся к старшому, обойдите село по опушке леса — да на поле не выходитесь, хоронитесь от черкасов! Следуйте к дороге — и пусть Кожемяка выберет место получше для засады, чтобы лес как можно ближе к дороге подходил. И от села чтобы с полверсты было!

Иван согласно кивнул — и, отдышавшись, уже не так быстро последовал назад, к старшому дозора, лично выбранному мной из числа казаков. Никита — крепкий, чернявый и немногословный воин произвел на меня впечатление человека разумного, вдумчивого, да и физической силой Господь его не обделил. Но поставил я «Кожемяку» старшим дозора за немалый боевой опыт, приобретенный в схватках с крымскими татарами в донских степях. Ему даже в полоне довелось побывать, да черкасы отбили… Настоящие черкасы — те, кто с иноверцами бьется, народ православный от набегов бережет, да полон освобождает! Прозвище, кстати, я ему также сам придумал — ранее ведь Никиту «Молчуном» кликали. Но с повышением новое «погоняло», данное в честь тезки — и былинного богатыря — вроде как прижилось…

— Что голова, не пойдем сразу с ворами биться?

— Не пойдем Никола. Селян жалко, да воев моих еще жальче… Из леса, хоронясь за деревьями, мы из пищалей их не достанем — слишком велико расстояние. Зато, коли есть у черкасов самопалы да луки, так пока мы до хутора доберемся, они половину отряда пулями да срезнями повыбьют… А там еще и на звук выстрелов к ним подмога по дороге подойдет! Но даже если и нет — как начнется рубка, да пальба в упор, так вторую половину отряда я здесь и потеряю. Да еще и людишки местные ненароком пострадают — даже те, кого воры сейчас глядишь, и не тронут… Нет, Никола, мы в засаде дождемся, когда вороги возвращаться с награбленным станут. Вот тогда-то на дороге их и встретим, никто не уйдет! Ну, а если затемно черкасы из села не выйдут, нагуляются сейчас да упьются — вот тогда уже попробуем под покровом ночи тихонько подобраться, да в ножи воров взять…

Ординарец кивнул, соглашаясь с моими доводами — а потом все же не удержался, с легкой тоской в голосе произнеся:

— Как бы черкасы сами всех селян под нож не пустили.

Слова старого товарища отозвались болью в сердце — сам о том думаю. Но ответил я резко, не терпящим возражения голосом:

— Тогда мы их всех похороним христианским обрядом и молитвы прочтем! Но лучше уж я буду хоронить селян, чем собственных воев — это понятно⁈ Не затем Михаил Всеволодович нас к Смоленску послал, чтобы я отряд в первой же сече угробил!

Никола не нашелся, что мне ответить — и промолчал. Я же, немного подумав, добавил, чуть успокоившись:

— Воля головы в походе — закон, и ты это знаешь. Так что ваша совесть чиста, и греха на вас никакого не будет. И ежели что случиться с селянами — тогда только я перед Всевышним один в ответе…

…Ждать нам действительно пришлось до вечера. Причем ожидание было не из самых приятных — редкие выстрелы и отдельные, особо громкие крики боли (и женские, и мужские) доносились до засады и за полверсты от деревни. Впрочем, место засады я выбрал на достаточном удалении от села только лишь для того, чтобы тыловой дозор при случае успел бы предупредить нас об опасности… А также, если бы нам пришлось перехватывать на дороге еще один малый вражеский отряд (вряд ли в такой глуши окажется целая хоругвь). В таком случае, черкасы из деревни все одно бы не сумели прийти на помощь соратникам…

Но не только моральные терзания воев были причиной неудобств. Боясь быть обнаруженными, мы расположились на дневку без костров, без котлов, без горячей пищи и тепла — и без движения. Есть ледяную солонину, запивая ее столь же ледяной водой из промерзших бурдюков, наполовину заполненных ледовым крошевом — то еще удовольствие. Небольшие порции солонины можно хотя бы за пазухой согреть — но с бурдюками такого не провернешь…

У всего этого ожидания был единственный плюс — ну нет, пожалуй, даже, два плюса. Первый — это осознание того, что жители небольшого, укрытого в Смоленских лесах хутора все еще живы, хотя бы часть их. А значит, кого-то мы все же сумеем спасти. Наверное… Второй — вои, проникшись ситуацией, здорово загорелись, разозлились. На меня ратники весь вечер косились с черными от тоски и ненависти к ворам глазами, готовые сорваться на командира — но все же не рискнувшие пойти против меня или ослушаться приказа. И тут меня выручило как раз то, что я не стал замыкаться и сквозь губу цедить ответы на вопросы воев — или же брать их на горло. Нет, я объяснил, насколько важна задача, возложенная на нас Великим князем — и как сейчас (особенно сейчас!) важны их собственные жизни для выполнения этой самой задачи.