Насколько мне кажется, причин этой перестройки две: одна — это процессы внутри меня, внутри моего творчества и философских взглядов, и другая — революция и советская действительность, которые воздействовали на меня и не могли не воздействовать, сколько бы я от них ни прятался. Касаясь моего творчества, я должен еще раз сказать, что оно по сути было глубоко враждебно советскому строю, точнее, мне казалось, что советский строй глубоко враждебен ему. Все мои произведения, оторванные от советской действительности, бессмысленные по форме, мистические по существу, все мои философские взгляды, крайний эгоцентризм, все мое мироощущение человека богемы — все это находилось в явном противоречии с окружающей меня жизнью. Но во мне самом, как мне это теперь стало ясным, во всей совокупности тех идей и ощущений, которые жили во мне, назревала та идеологическая катастрофа, которая произошла со мной в последнее время. Таким путем крайнего индивидуализма человек долго идти не может. Банкротство этого пути неизбежно. Всякие и всяческие пути мистицизма или аполитизма всегда все равно столкнутся и вступят в противоречие с жизнью, с действительностью. И тем сильнее, и тем больнее будет это столкновение, чем эта действительность жизнеспособнее и органичнее. Живи я за границей, среди разложившейся эмиграции, м. б., и до сих пор я писал бы, и думал, и чувствовал так же.
Но в наших условиях, где рабочий класс, под руководством коммунистической партии решительно и бодро преодолевая всякие трудности, строит социализм, где людям даже непонятны и по существу неинтересны даже всякого рода пессимистические и мистические настроения, тут это столкновение и происходит быстрее, тут оно бьет больней.
Стихи же мои, и мои ощущения, и мои взгляды уткнулись в смерть. С этого момента началась у меня критическая переоценка самого себя и своего творчества. Проходила она очень нелегко. Я понял, что дальше по этому пути идти некуда, что тут дорога либо в сумасшедший дом, либо в самоубийство, либо, наконец, в отчаянную и безнадежную борьбу с Сов. властью. Характерно, что когда я последнее время писал свои стихи, то они у самого меня вызывали чувство отвращения и даже страха. Я психически заболел. Но я понял, что всей этой мистике, всему этому эгоцентризму грош цена, что это ведет к полному психическому маразму.
С другой стороны, надо сказать, что, сколько бы я ни прятался от окружающей меня сов. действительности, из этого ничего не выходило. Я помню свои жалобы Хармсу на то, что у нас самый воздух советский, что я отравляюсь этим воздухом. И к счастью для меня, я наконец этим «воздухом» отравился. Довольно крупную роль тут сыграла и моя работа в детской литературе, правда только за самое последнее время, потому что в начале моего прихода в детскую литературу о ней можно было сказать, что это самое аполитичное и самое оторванное место от борьбы и строительства новой жизни. Там дышалось «легче», чем где бы то ни было, там было царство «чистого, свободного, аполитичного» искусства. Но начиная, если не ошибаюсь, с конца 1929 или начала 1930 г. ветер революции начал проникать и туда. Я не скрою, что первым моим побуждением для писания политических советских книг являлся вопрос материальный. Но как бы то ни было, а работа над такими вещами, а в связи с этим и новые методы работы — поездка в прошлом году на Сталингр<адский> тракт<орный> завод, в этом году в пионерский толмачевский лагерь, выступления перед рабочей аудиторией, вообще непосредственное столкновение с людьми других взглядов, других ощущений — не прошли даром. Я стал думать над своим местом в жизни. Я понял, что <4 строки густо зачеркнуты> сейчас нельзя быть в стороне, что сейчас надо твердо решать, где твое место, здесь, в ряду строителей нового мира, или там, вместе с эмиграцией, вместе с буржуазией, и я понял, что если я выбрал первое, выбрал сторону пролетариата, то я должен стать на путь решительной борьбы с самим собой, со своим прошлым и безоговорочно признать все свои ошибки и заблуждения. Я твердо и бесповоротно заявляю, что мое место здесь, по эту сторону, на стороне рабочего класса, строящего социализм.
Когда я говорю, что в момент ареста я находился еще только в начале пути моей перестройки, то это значит вот что: для писателя сейчас слишком мало самого только признания Сов<етской> власти. Писатель сейчас должен быть вооружен методом диал<ектического> матер<иализма>. В момент боя безоружные, которые могут только без толку кричать «ура», особой помощи бойцам принести не смогут. Сейчас, безусловно, такой момент боя. Я сейчас разоружился, я сбросил оружие мистики, формализма и контрреволюции, но новым марксистским оружием еще не овладел. Это ясно видно и на моих детских вещах, при всей субъективной искренности некоторых из них, я говорю о моих последних книжках «Густав Мейер», «Конная Буденного» и т. д., что они поверхностны, ура-революционны, они искажают действительность и не дают правильного соотношения сил. Собственно, м. б., одна-единственная моя вещь может получить право назваться вещью перестроившегося Введенского, это — П. В. О. (К обороне будь готов). Кроме того, несколько стихов в журн. учебн. Ленучгиза, где я работал последнее время. Надо сказать, что во мне еще много осталось пережитков и мистики и формализма, но я считаю, что твердой и решительной борьбой с ними и активной работой над переделкой своего миросозерцания я сумею наконец стать в ряды подлинных бойцов на идеологическо-литературном фронте.
А. Введенский
10–17 января 1932 г.
ПРОТОКОЛ ДОПРОСА
1931 года Декабря мес. 12 дня я, уполномоченный СПО Бузников А. В., допрашивал в качестве обвиняем. гражданина Калашникова Петра Петровича и на первоначально предложенные вопросы он показал:
1. Фамилия Калашников
2. Имя, отчество Петр Петрович
3. Возраст (год рождения) 1893
4. Происхождение (откуда родом, кто родители, национальность, гражданство или подданство) сын банковского служащего
5. Местожительство (постоянное и последнее) Петропавловская ул., д. № 4, кв. 36
6. Род занятий (последнее место службы и должность) занимаюсь рисованием таблиц, в прошлом научный сотрудник — биолог
7. Семейное положение (близкие родственники, их имена, фамилии, адреса, род занятий до революции и последнее время) холост
8. Имущественное положение (до и после революции, допрашиваемого и его родственников) заработок по частным заказам
9. Образовательный ценз (первоначальное образование, средняя школа, высшая, специальная, где, когда и т. п.) высшее
10. Партийность и политические убеждения б/п
11. Сведения об общественной и революционной работе не вел
12. Сведения о прежней судимости (до Октябрьской революции, после нее) не судился
13. Служба у белых нет
Показания по существу дела — С 1928 года до последнего времени у меня на квартире (Петропавловская ул., д. № 4, кв. 36) собиралась антисоветская группа литераторов и художников, в основном работающая в области детской литературы, во главе которой стоял и идеологом которой являлся писатель Дан. Хармс. Большая часть творчества указанной группы литераторов по причинам политического характера не могла быть и не может быть напечатана издательствами, действующими в СССР. Ища путей опубликования для указанной части своего литературного творчества, названная группа систематически читала и распространяла в рукописном виде и перепечатанными на пишущей машинке свои не предназначенные для печати литературные произведения.
12/XII 1931.
Петр Калашников
Допросил <подпись> (Бузников А. В.)
(л. 87–88)
Конкретизируя и детализируя данные мною ранее показания об антисоветской группе литераторов, собирающейся у меня на квартире, показываю следующее.
В названную группу входили в основном литераторы, работающие в области детской литературы: Дан. Хармс, Введенский А. И., Бахтерев, Разумовский, Андроников И. Л.
Названные лица систематически посещали мою квартиру, где встречались с некоторыми лицами, одновременно систематически посещавшими мою квартиру, из которых могу назвать следующих: Биншток Михаил Львович, автор ряда ненапечатанных антисоветских произведений, худ. Воронич, Бруни Георгий Юльевич, Карпинский Михаил Валерьянович, Барт Бруно Германович, Бахта Ироида Генриховна и ряд других лиц, которые относятся враждебно к существующему в стране строю. На собраниях у меня читались вслух антисоветского характера литературные произведения, причем припоминаю, что заумные свои стихи читал Хармс, читал также Введенский, однажды читал Вагинов, сам я также читал свой роман «Эликсир старости» и стихи. Прочитываемые произведения подвергались обсуждению и анализу, причем я указывал Хармсу и Введенскому на опасность их творчества и возможность истолкования его как контрреволюционного. Одновременно на подобного рода собраниях велись политического характера беседы, во время которых критиковались с отрицательной точки зрения мероприятия правительства и партии, рассказывались антисоветского характера анекдоты, а также имели место прямые монархические высказывания.
Признаю, что та заумь, которую развивала в детской литературе названная мною антисоветская группа литераторов, враждебна задачам советского воспитания детей.
