Так была собрана семерка обвиняемых по Делу об «антисоветской нелегальной группировке писателей» (как формулировало ОГПУ в момент их ареста), и все семеро помещены в ДПЗ.
«Справочно-документальная» часть Дела завершается «Постановлениями о предъявлении обвинения и избрании меры пресечения»; все они выписаны 28 декабря 1931 г., а объявлены им, согласно подписям обвиняемых, 14 января 1932 г. Из них следует, что Хармс, Введенский, Туфанов и Бахтерев являются членами антисоветской группы писателей; Калашников «изобличается в том, что на его квартире происходили систематические сборища антисоветской группы лиц, а также в том, что вел систематическую антисоветскую агитацию»; Воронич «состоит участником антисоветской группы литераторов и художников, систематически собиравшихся на квартире у Калашникова», и всех их постановлено привлечь в качестве обвиняемых по ст. 58–10 УК РСФСР[20], а «мерой пресечения способов уклонения от следствия и суда избрать содержание под стражей в ДПЗ» (л. 43–48).
Что касается И. Андроникова, то до 29 января 1932 г. в Деле отсутствует какой-либо касающийся его судьбы документ, а 29 января вынесено «Постановление об изменении меры пресечения способов уклонения от следствия и суда», которое гласит: «<…> принятую в отношении гр. Андроникова И. Л. меру пресечения (содержание под стражей в ДПЗ) изменить на освобождение из-под стражи» (л. 40).
Далее следуют протоколы допросов всех участников Дела.
Исследования «жанровых» свойств таких текстов, в изобилии появившиеся в последнее десятилетие, продемонстрировали как сугубо прагматические мотивировки «откровенного» их содержания, так и абсолютно ирреальные. В этом смысле, как ни абсурдно прозвучит наше утверждение, дать достоверную и убедительную трактовку названных материалов, полагаем, одновременно и очень просто, и совершенно невозможно.
Посему уклоняемся от этого пути, а лишь отметим некоторые внешние обстоятельства.
Вот, прежде всего, хронология хода следствия: первым после ареста, 11 декабря, допрошен Хармс, 12 декабря — Введенский, Калашников, 13 — Введенский, Туфанов, 15 — Введенский, 16 — Воронич, 18 — Хармс, 20 — Введенский, Андроников, 23 — Хармс, Бахтерев, 26 — Введенский, 1 января 1932 г. — Хармс, 3 — Калашников, Туфанов, 9 — Воронич, Введенский, 10 — Введенский, 13 — Хармс, 17 — Введенский, 27 — Введенский, Андроников.
Заметно, что более всего следствию надобен был Введенский, которого допрашивали сначала три дня подряд (как никого другого), потом еще был период допросов в два дня подряд, и вообще интенсивнее других; что Воронич, например, понадобился следователю лишь через шесть дней после ареста, Андроников же — лишь через 10 дней; Бахтерев, присоединенный к Делу через несколько дней после ареста остальных шестерых участников, дожидался допроса более недели — и это оказался исключительно короткий и его единственный допрос.
Все протоколы (кроме протокола последнего допроса А. Введенского и протоколов допросов И. Андроникова) написаны рукой следователя. Очевидно, что после беседы с подследственным следователь А. Бузников «переводил» их показания на сухой, казенный язык протокола, ни на минуту не выпуская из виду конечную цель следствия, подтасовывая под нее сведения, полученные от арестованных. Это предположение ярко подтверждает разница стиля, языка, допустим, последнего протокола допроса А. Введенского, написанного собственноручно, и протоколов его же предыдущих допросов.
О том, что следствие необходимо было привести к определенному результату, говорит и тот факт, что особенно навязчиво проходят в показаниях разных подследственных одни и те же фамилии: Маршак, Олейников, Е. Шварц, Заболоцкий. Но так же несомненно, что многое из записанного в протоколах (особенно Введенского и Хармса) адекватно их творческому и жизненному мироощущению.
ПРОТОКОЛ ДОПРОСА
1931 года декабря мес. 11 дня я, уполномоченный СПО Бузников А. В.[21], допрашивал в качестве обвиняемого гражданина ХАРМСА Даниила Ивановича, и на первоначально предложенные вопросы он показал:
1. Фамилия ХАРМС (ЮВАЧЕВ)
2. Имя, отчество Даниил Иванович
3. Возраст (год рождения) 1905
4. Происхождение (откуда родом, кто родители, национальность, гражданство, подданство) Ленинград, сын надворного советника, мать дворянка
5. Местожительство (постоянное и последнее) Надеждинская, 11, кв. 8
6. Род занятий (последнее место службы и должность) литератор, штатной работой не занимаюсь
7. Семейное положение (близкие родственники, их имена, фамилии, адреса, занятия до революции и последнее время)
— отец — Иван Павлович, сестра — Елизавета Ивановна Грицина. За границей у меня знакомая Надежда Александровна Надеждина — редактор русских газет, с которой я переписываюсь
8. Имущественное положение (до и после революции допрашиваемого и его родственников) неимущий
9. Образовательный ценз (первоначальное образование, средняя школа, высшая, специальная, где, когда и т. п.) среднее и незаконченное высшее
10. Партийность и политические убеждения б/п
11. Сведения об общественной и революционной работе никакой общественной работы не веду
12. Сведения о прежней судимости (до Октябрьской революции, после нее) нет
13. Служба у белых нет
Показания по существу дела
Я работаю в области литературы. Я человек политически немыслящий, но по вопросу, близкому мне, вопросу о литературе, заявляю, что я не согласен с политикой Советской власти в области литературы и <нрзб> желаю, в противовес существующим на сей счет правительственным мероприятиям, свободы печати, как для своего творчества, так и для литературного творчества близких мне по духу литераторов, составляющих вместе со мной единую литературную группу.
Даниил Хармс
11 декабря 1931 года
Допросил А. Бузников <подпись>
(л. 49–50)
Становясь на путь искреннего признания, показываю, что являлся идеологом антисоветской группы литераторов, в основном работающих в области детской литературы, куда помимо меня входили А. Введенский, Бахтерев, Разумовский, Владимиров (умер), а несколько ранее Заболоцкий и К. Вагинов. Творчество нашей группы распадалось на две части. Это, во-первых, были заумные, по существу контрреволюционные стихи, предназначенные нами для взрослых, которые, в силу своих содержания и направленности, не могли быть отпечатаны в современных советских условиях и которые мы распространяли в антисоветски настроенной интеллигенции, с которой мы были связаны общностью политических убеждений. Распространение этой вышеотмеченной части нашего творчества шло путем размножения наших литературных произведений на машинке, раздачи этих произведений в списках, через громкое чтение их в различных антисоветских салонах, в частности на квартире у П. П. Калашникова, человека монархически настроенного, к которому собирались систематически антисоветски настроенные лица. Кроме того, мы выступали с нашими произведениями для взрослых и перед широкими аудиториями, напр. в Доме печати и в университете, где в последний раз аудитория, состоящая из студентов, реагировала на наше выступление чрезвычайно бурно, требуя отправки нас в Соловки и называя нас контрреволюционерами. Вторая часть нашего творчества относится к области детской литературы. Свои детские произведения мы считали, в отличие от вещей, предназначаемых для взрослых, не настоящими, работа над которыми преследует задачу получения материальных средств к существованию. В силу своих политических убеждений и литературной платформы мы сознательно привносили в область детской литературы политически враждебные современности идеи, вредили делу советского воспитания подрастающего поколения. Наша заумь, противопоставленная материалистическим установкам советской художественной литературы, целиком базирующаяся на мистико-идеалистической философии, является контрреволюционной в современных условиях.
Признаю, что, находясь во главе упомянутой выше группы детских литераторов, я творил антисоветское дело. В дальнейших своих показаниях я детализирую и расширю данный протокол.
Даниил Хармс
18 декабря 1931 года
Допросил: А. Бузников <подпись>
(л. 51 об. — 53)
Наша группа стала работать в области детской литературы с 1927-го года.
В область детской литературы наша группа привнесла элементы своего творчества для взрослых, т. е. заумь, которую я в предыдущем протоколе назвал контрреволюционной. Наиболее заумными являются следующие мои детские произведения: «Иван Иванович Самовар», стихи «о Топорыжкине», «Как старушки покупали чернила», «Во-первых и во-вторых» и др. Весьма приближаются к форме заумного творчества такие произведения Введенского: «Кто», «Железная дорога», «Бегать, прыгать» и др. в этом же роде. К наиболее бессмысленным своим стихам, как, напр., стихотворение «о Топорышкине», которое, ввиду крайней своей бессмыслицы, было осмеяно даже советской юмористической прессой, я отношусь весьма хорошо, расценивая их как произведения качественно превосходные. И сознание, что они неразрывно связаны с моими непечатающимися заумными произведениями, приносило мне большое внутреннее удовлетворение. Я должен был, ввиду предъявляемых требований, в дальнейшем несколько отойти от прямо заумных произведений, типа указанных выше, и начать писать несколько более конкретно. Однако такие мои вещи, как «Миллион» и «Что нужно заготовлять на зиму», не стали от этого менее политически вредными, контрреволюционными, чем произведения вышеназванные. В обоих книжках, и в «Миллионе», и в «заготовках», общественно-политические темы сознательно подменены мною естествоведческими темами. В «Миллионе» тема пионерского движения подменена мною простой маршировкой, которая передана мною в ритме самого стиха, с другой стороны, внимание детского читателя переключается на комбинации цифр. В книжке «Что мы заготовляем на зиму» тема о том же пионерском лагере подменена мною сознательно темой естествоведческой, и внимание ребенка переключается на те предметы, которые необходимо заготовить на зиму. Я квалифицирую эти книжки как политически враждебные современному политическому строю, которые вместе со мной разделяла и вся группа. В тех случаях, когда ради материальных соображений я пытался приспособиться к предъявляемым общественностью к детской литературе требованиям, у меня получались явно халтурные произведения, как, например, стихи, написанные мною для журнала «Октябрята». Детские произведения, названные выше, и другие, принадлежащие как моему перу, так и творчество остальных членов группы, зачитывались и обсуждались в кругу членов группы и близких группе лиц. Встречали полное одобрение.
