Даниил Гребенников – Белый шум гирлянды (страница 1)

Даниил Гребенников

Белый шум гирлянды

Глава первая: Шаги в белом

Я захожу в коридор, надеваю кроссовки – белые, без шнурков, просто липучки, чтоб не тратить время. Рюкзак висит на стуле: не громоздкий, но и не сумка-мешок, а такой, что ложится на плечи ровно, под оверсайз кофту. Кофта новая – белая, хлопок, мягкая, как тёплый пар. Под ней футболка: тоже белая, но спереди зелёная надпись «Tokyo» – не кричащая, а будто кто-то стёр зелёную краску пальцем по белому. Я трогаю её – приятно. Вышел. На улице ветер, но не колкий. Наушники – в кармане, но не включаю. Хочу послушать, как шуршит снег под подошвами. Прохожу мимо подъезда – дверь скрипит, как всегда в семь сорок восемь. Я не оглядываюсь. Двор чистый: следы вчерашние, но новые налезли – чьи-то, не мои. Я не веду счёт. Просто шагаю. У магазина кофе стоит фургончик – не новый, но лампы тёплые. Я подхожу. Раф? – спрашивает бариста, не поднимая глаз. Я киваю. Он знает: без сиропа, без сахара, просто молоко, кофе, корица. Ставит в картонку. Плачу телефоном – щёлк, готово. Держу в руке, обжигает, но приятно. Идём дальше. Парк. Скамейка у пруда – не та, что с котом, а другая: ближе к фонтану, который не работает, но вода в чаше ещё не застыла. Сажусь. Рюкзак на коленях. Достаю iPhone 6 – не для видео, а для камеры. Включаю. Кадр: пруд, небо, дымка от кофе. Щёлк. Ещё один: моя рука на кружке, зелёная надпись «Tokyo» – не вся, а только Tok. Щёлк. Тут подбегает собака. Не дворовая, но вроде бы – коричневая, с белым пятном на носу, как у лисы. Смотрит. Не гавкает. Я достаю печенье из рюкзака – вчера купил, шоколадное, но не растекается. Разламываю.

Глава вторая: Красный огонёк

Гирлянда просыпается как обычно – тихий щёлк, золотистый свет расползается по комнате. Но сегодня в цепочке один огонёк моргнул красным. Один раз. Потом снова стал жёлтым. Я лежу и смотрю на него, как на ошибку в коде. Не злюсь. Просто странно. Встаю. Пол тёплый, но не так, как вчера – чуть прохладнее. Умный дом, видимо, тоже заметил красный и решил сэкономить.

Одеваюсь медленно. Та же белая оверсайз кофта, та же футболка с зелёным «Tokyo», которое уже немного выцвело от стирок, но мне нравится именно так – будто город стёрся, остался только намёк. Рюкзак на плечи. В боковом кармане наушники шевелятся, когда я двигаюсь, как маленькие зверьки.

На кухне записка от мамы: «Вечером дома. Хочу услышать, как прошёл день». Рядом контейнер – макароны с сыром, которые она сделала вчера. Не разогреваю. Беру с собой в термосумке – иногда ем холодными, когда сижу на лавке.

Выхожу. Воздух сегодня острее, будто кто-то открыл окно в зиму. Иду привычным маршрутом, но у фургончика с кофе пусто. Бариста ещё не приехал. Странно. Обычно он раньше меня. Стою минуту, смотрю на закрытую створку. Внутри темно. Иду дальше без рафа.

Парк. Лавка у пруда. Снег подтаял за ночь, теперь корка, хрустит под кроссовками. Сажусь. Достаю iPad, открываю галерею. Вчерашние фото: собака, раф, моя рука. Увеличиваю – на одном кадре в отражении пруда видно красный огонёк. Не мой. Чей-то телефон, наверное. Или фонарь.

Собака не приходит. Жду десять минут. Пятнадцать. Тишина. Только вороны каркают где-то за деревьями. Закрываю iPad. Достаю из рюкзака блокнот. Пишу: «Сегодня без рафа. Без неё. Красный огонёк в гирлянде. Может, перегорает?»

Встаю. Иду другой тропинкой – той, что ведёт к старому фонтану. Там всегда пусто. Но сегодня не пусто. На бортике сидит мальчик. Лет двенадцати. В огромной куртке, почти как моя, только тёмно-синей. В руках йо-йо – красное, старое, с потёртой верёвочкой. Он крутит. Неумело. Падает. Поднимает. Снова крутит.

Я прохожу мимо. Он поднимает глаза.

– Ты Аки? – спрашивает вдруг.

Я останавливаюсь. Киваю.

– Меня Илла зовут. Я тебя вчера видел. С собакой.

Я молчу. Он не ждёт ответа.

– Она сегодня не пришла. Я ей булку принёс. – Показывает пакет. В нём действительно булка с изюмом.

Я сажусь рядом. Не близко. На расстоянии метра.

Он крутит йо-йо. Снова падает.

– Научить? – спрашивает.

Я качаю головой. Но беру йо-йо. Пальцы помнят – когда-то умел. Делаю «спящий режим», потом «колыбель». Верёвочка свистит тихо. Он смотрит, не моргая.

– Круто, – говорит. – А ты всегда молчишь?

Я пожимаю плечами.

Он улыбается. Не громко. Просто уголки губ вверх.

– Я тоже иногда молчу. Когда не знаю, что сказать.

Мы сидим. Он крутит. Я смотрю на фонтан – вода замёрзла, получилась стеклянная горка. В ней отражается небо. И красный йо-йо.

Потом он встаёт.

– Ладно. Пойду искать её. Собаку.

Я киваю. Он уходит. Йо-йо в кармане.

Я остаюсь. Достаю макароны. Ем холодные. Вкусно.

Возвращаюсь домой другим путём – через дворы. У подъезда вижу: фургончик с кофе уже стоит. Бариста открывает створку. Видит меня – машет.

– Опоздал сегодня, – говорит. – Извини.

Я киваю. Беру раф. Двойной. Один допью по дороге.

Дома. Гирлянда встречает. Красный огонёк снова моргнул. Один раз. Потом погас совсем. Теперь в цепочке тёмное место. Как дыра.

Я сажусь на пол. Открываю iPad. Создаю новую папку: «Красные дни».

Добавляю фото: фонтан, отражение, пустая лавка.

Потом пишу в блокноте: «Встретил Иллу. Он знает собаку. Красный огонёк погас. Может, это знак».

Гирлянда светит чуть тусклее. Но всё ещё тепло.

Я ложусь. Не раздеваясь. Смотрю в потолок.

Завтра пойду искать собаку. С Иллой. Или без.

Глава третья: Следы на корке

Гирлянда сегодня зажглась без красного – просто жёлтым, ровно, как будто извинилась за вчера. Я лежу ещё минуту, смотрю, как свет ползёт по потолку и останавливается на полке, где стоит кактус. Он вырос на миллиметр, кажется. Или мне кажется. Встаю. Пол тёплый, как надо. Одеваюсь привычно: белая футболка с зелёным «Tokyo», которое уже почти слилось с тканью, и оверсайз кофта сверху – мягкая, с рукавами, которые можно натянуть на ладони полностью. Рюкзак на плечи. В нём сегодня больше, чем обычно: печенье, бутылка воды, блокнот и старый плеер с наушниками, которые я всё-таки решил взять.

На кухне записка от мамы: «Ушла рано. Вечером приготовлю твои любимые макароны – с сыром. Расскажешь про собаку?». Я улыбаюсь. Она знает про собаку, хотя я никогда не рассказывал. Просто видела фото на столе, когда я забыл убрать.

Выхожу. Морозно. Снег за ночь подмёрз, теперь корка – хрустит под кроссовками, как вафли. Иду к фургончику. Бариста уже там, пар идёт из окошка.

– Два рафа? – спрашивает он, не дожидаясь.

Киваю. Один себе, второй – для компании, если она появится.

Иду в парк другой дорогой – через дворы, где никто не ходит. Следы только мои, ровные, как по линейке. Вдруг вижу: рядом с моими – другие. Меньше. Детские. И собачьи. Четыре лапы, аккуратные. Сердце стучит чуть громче. Иду по ним.

Дорожка выводит к старому фонтану. Там Илла. Сидит на бортике, йо-йо в руках крутит медленно, как маятник. Рядом – она. Собака. Лежит, голову на его коленях положила. В пакете булка с изюмом – уже наполовину съедена.

Илла видит меня – машет.

– Я её нашёл утром, – говорит тихо. – У мусорки. Голодная была.

Я подхожу. Сажусь рядом, не близко. Собака поднимает голову, смотрит. Узнаёт. Встаёт, подходит, трётся боком о мою ногу. Я достаю второй раф – ещё тёплый. Ставлю на землю. Она нюхает, потом лакает пенку. Аккуратно.

Илла улыбается.

– Она тебя больше любит, – говорит.

Я качаю головой. Молчу.

Мы сидим. Ветер шевелит ветки, снег с них падает мелкой пылью. Илла крутит йо-йо. Теперь лучше – «колыбель» получается без падений.

– Хочешь попробовать? – спрашивает.

Беру. Верёвочка холодная. Кручу. Получается. Собака смотрит, уши торчком. Я делаю «вокруг света» – йо-йо летает по кругу. Она чуть отскакивает, потом снова ложится.

– Круто, – говорит Илла. – Ты вообще говоришь когда-нибудь?

Пожимаю плечами. Потом достаю блокнот. Пишу: «Иногда. Когда нужно».

Показываю. Он читает. Кивает.

– Я понял.

Мы сидим ещё долго. Раф остыл. Собака доела пенку, теперь просто лежит между нами. Илла рассказывает тихо: живёт с бабушкой, родители далеко, в другом городе. Йо-йо подарил отец перед отъездом. Красное. Любимое.

Я слушаю. Не перебиваю.

Потом встаём. Идём вместе – через парк, мимо пруда, где лёд уже толстый. Собака бежит впереди, оглядывается – проверяет, идём ли. Останавливаемся у ларька с хот-догами. Я покупаю три – один ей, два нам. Едим молча. Сосиска горячая, снег вокруг хрустит.

Илла вдруг говорит: