Даниил Гранин – Детектив и политика 1991 №6(16) (страница 83)

Упиваясь положением "над схваткой", Горбачев будто бы не видел, куда, к чему толкают покровительствуемые им все более наглеющие группы и течения. Они же предпочитали ставить его перед фактом. Он делал вид, что фактов не замечает, и опекал тех, кого надлежало судить, не дожидаясь путча. Они вполне управлялись, хозяйничали без него. Отказывается ввести чрезвычайные меры? Не беда. Обходились без него и сейчас обойдемся.

И обошлись бы, не вступи в действие силы, которые — по тупости своей и номенклатурной самонадеянности — в расчет не брали. Но брал ли Горбачев?

Он все определеннее ставил на КГБ, пуговское МВД, язовскую армию, не подозревая, что и тут дела обстоят далеко не так, как ему докладывал Крючков, обманывавший, впрочем, и самого себя.

Я далек от мысли сколько-нибудь уподоблять Крючкова или Павлова Горбачеву, но не в состоянии пренебречь точками убийственного совпадения. Совпадения, многое высвечивающего.

Более всего Горбачева возмутило предательство друзей, соратников-иуд. Даже американцам пожаловался во время телемоста. Но разве предательство не входит в кодекс большевистских руководителей? Я не о тех, давних. Но о предательстве Горбачевым Шеварднадзе, Явлинского, Бакатина… Масштабы, слов нет, разные. Но предательство — всегда предательство. Уверен, заговорщики тоже найдут оправдание своей измене.

Отвратительны лживые заявления хунты о болезни Горбачева. Но сколько раз лгал Горбачев, теряя доверие и бывших своих сподвижников, и горячих приверженцев, и народа? Лгал, не видя в том ни вины своей, ни беды.

Слушая "голоса", Горбачев еще в Форосе утвердился в мысли — совершена государственная измена. Однако за 72 часа вынужденного уединения так и не определил — воспользуюсь его же выражением, — кто есть who. Самолюбие, особенно неуместное на фоне всего происшедшего, сбивало с толку в часы, когда позарез необходима ясность. Вернувшись, на первой же пресс-конференции накинулся с нападками и поучениями на… демократическую прессу, на газетчиков, до хрипоты, до срыва голосовых связок предупреждавших его самого и страну об опасности.

Неужто так и не дошло: люди бросались под танки и бэтээры не ради него, но ради свободы и демократии, торжества Законе?

Да, столь высокие понятия у нас связаны с его именем, с памятью о его начинаниях; мы тревожились за него, судьбу его близких. Но это — великодушие народа, высота духовной волны. Не его портреты вздымались над толпами, не его имя скандировали. Но человека, которого он намеревался отстранить от всякой политической деятельности, которому беспрестанно мстил, предпочтя ослушнику бездарных и лживых компаньонов с камнем за пазухой.

Ко всеобщему искреннему удовлетворению выдающийся политик одолел человека, болезненно самолюбивого, мелочно памятливого на обиды. Даже мнимые.

Свершилось едва ли не чудо. Но я воздержался бы от определения "новый Горбачев". Это люди стали новыми, страна — новой.

Что до человеческой натуры, глубинной ее сути, то, имея в виду Горбачева, его возраст, его биографию, лучше чрезмерно не обольщаться.

Но нам с ним детей не крестить, Сама наша общая судьба теперь гораздо меньше будет зависеть от общесоюзного лидера, в каких бы формах союз ни возродился. Он — надо отдать должное — в считанные дни немало сделал, чтобы доконать тоталитарную систему, расчистить завалы для предстоящего строительства по чертежам и проектам республик.

Встал на горло собственной песне? Жаль, что с таким роковым опозданием, что долго давал волю пустяковым в конечном счете страстям, цеплялся за предрассудки.

Сейчас уверяет, что извлек уроки. Уверения стоили бы не дороже "павловского" рубля, не подкрепи он их делами и поступками.

Его послефоросские шаги, в отличие от некоторых высказываний, которые он еще позволяет себе по инерции, предприняты деятелем, отважившимся на крутой поворот, с беспощадной зоркостью просчитавшим варианты. На внеочередном съезде народных депутатов Горбачев явил себя политиком напористым, властным, искусным. Не в пример, кстати, многим депутатам — правым и левым — ощутил судьбоносность момента. И соответствовал ему.

Распевали когда-то детскую песенку про барабанщика: "Вдруг проснулся, перевернулся…"

Мы сетуем: много неясностей сопряжено с путчем. Но сколько вокруг прояснилось! "Загадочность" президента пошла на убыль.

Приверженность демократическим воззрениям сама по себе еще не гарантирует человеческую добропорядочность. Но измена им неотвратимо ведет в то самое подполье, где лелеют гнусные планы, вынашивают мерзости. Не зря густая секретность обволакивала деятельность на Старой площади и площади Дзержинского. Горбачев и сам слишком привык к укромным разговорам, к политике, не всегда свободной от двуличия, к словоизвержениям, скрывающим существо проблем.

Назначение двух центральных московских площадей отныне изменилось. Идолопоклонники и жрецы Великой Секретности меняют профессию или уходят на покой, или…

Сумеет ли Горбачев изменить не только свои взгляды, свое окружение, но и собственное общественное поведение, стиль его?

Эпоха политических кульбитов центра кончается. Наступило переходное, как его называют, время, оно донельзя нуждается в лидерах, обладающих, помимо должностной власти, подлинным духовным авторитетом. Сможет Горбачев обрести для себя достойное место — и мучительный промежуточный период будет менее щедр на "сюрпризы" и "волчьи ямы", не будет постоянно литься кровь.

По мере сближения президента с будущими заговорщиками, невольного сближения с шантрапой, что их идеологически обслуживала (а теперь норовит выгородить), акции его неуклонно падали. Провалившийся путч едва ли их повысил. Он, правда, подтвердил свою репутацию гения компромисса. Но не компромиссом единым…

Для так решительно пробудившейся наконец молодежи Горбачев чужой. Люди разных поколений за шесть лет и три дня воспрянули к новой жизни. Но разобщены, непривычны к республиканской, отнюдь не бесконфликтной независимости. Все это еще больше затрудняет взаимоотношения президента с народом, а привычный для него разговор, набившие оскомину формулировки и словесные выкрутасы вовсе не приемлемы. Добрая половина излюбленных его политических приемов теперь окончательно себя изжила. Для людей президент уже не слишком большая загадка, а вот они для него, пожалуй, во многом загадочны.

Но насколько бы ни уменьшились президентские правомочия, насколько бы ни упал престиж, роль Горбачева остается значительной. Как-то он с ней справится; налегке прилетев из Фороса в малознакомую страну?

Ответ на этот вопрос даст будущее. Автор от прогнозов увольняется.

Сентябрь 1991

Станислав Говорухин

СУМЕЕМ ЛИ РАСПОРЯДИТЬСЯ ПОБЕДОЙ?

— Что больше всего вас сегодня тревожит, возмущает, радует — в контексте пережитых августовских событий?

— Меня больше тревожит ход событий, чем радует. Потому что победа — ну, во-первых, не надо уж особенно переоценивать эту победу — все же далась малой кровью, а когда переоценивают победу, преувеличивают опасность — убивается великодушие. Не получилось бы так, что все вернется на круги своя…

То есть, конечно, противники, главные враги наши повержены, — коммунистическая партия, которая только мешала жить нормально, логично, сообразно общим законам бытия, Комитет госбезопасности — этот дракон — лишился одной из своих страшных голов, военно-промышленному комплексу, пожиравшему большую часть нашего бюджета, придется сегодня умерить аппетиты — видите, многое, казалось бы, освободилось для того, чтобы наладилась жизнь граждан… Но вот у меня ощущение, что она все равно не наладится.

— Почему же?

— Потому, во-первых, что любой победой надо уметь распорядиться. А во-вторых, все-таки, конечно, мы — страна, очень развращенная семьюдесятью тремя годами коммунистического бытия, и боюсь, что у нас все опять примет уродливые формы, по-прежнему будем воровать, по-прежнему будут действовать законы блата, ну а что касается преступности — тут и гадалкой не нужно быть, чтобы догадаться, что в условиях рынка она всплеснет с новой силой. Хотя и сейчас уже, кажется, достигла немыслимых размеров.

— Как побороть ее, возможно ли это вообще… На эту тему я даже не задаю сейчас вам вопроса — тем более что фильм ваш "Так жить нельзя" до сих пор в памяти. И все же, все же, все же…

— Да, нет ни опыта, ни достойной милиции — та, которой мы располагаем — она и с сегодняшней преступностью бороться уже не в состоянии, а что будет дальше… Преступность, знаете, проникает уже во все сферы…

— Кстати, на днях читала вашу заметку в "Известиях" о правовом беспределе издателей…

— Вот вам, пожалуйста. Книгопечатание, туризм, кинематограф, телевидение, вообще культура — все это сферы, куда будет проникать преступность. Ведь речь идет не обязательно о бандитах, вооруженных автоматами, грабящих банки и сберкассы, а обо всех, кто грабит народ, кто, ничего не производя, зарабатывает деньги — это все преступность, самая натуральная. Если он, ничего не производя, зарабатывает огромные деньги — значит, он эти деньги выгребает из карманов тружеников — закон-то простой.

Вот то, что меня тревожит сегодня. Ну это не все, конечно: состояние духовной разрухи, в котором мы живем, да многое другое… Словом, я, так сказать, опять на самых пессимистических позициях — никак не удается сойти с них. Ну два-три дня эйфории после победы — а сегодня уже, так сказать, трезво смотрю на произошедший со страной инцидент. Никакого, строго говоря, серьезного переворота не состоялось, либо действовали неграмотно, либо просто и не хотели, и не могли действовать по всем законам военного переворота — так что победа, конечно, одержана, но не над таким уж на все готовым противником.