Даниил Баюшев – Сначала Было (страница 9)

Их было штук десять. Они растянулись в полукруг, отрезая путь к отступающему в чащу леса Варфоломею с повозкой. Грамматик рычал, выдыхая струйки пламени, но дракон был привязан к повозке, а стая была слишком рассредоточена.

Один из гончих, чуть крупнее, с облезлым шрамом на боку, выдвинулся вперёд. Его сканеры забегали, нацеливаясь на Лёху и Яру.

– Анализ… противоречие максимального уровня… – залаял он, и в его «голосе» прозвучала почти интеллектуальная холодность. – Подлежит немедленной нейтрализации… Протокол «Очищение»…

Алексей отшатнулся, инстинктивно толкая Яру за собой. Он видел, как от этой твари тянется густой, удушливый шлейф зелёного страха и чёрного, слепого долга. Он искал оружие – палку, камень. Но вокруг был только хрупкий пергамент.

– Смотри на него! – прохрипел Варфоломей из-за спины. – Не на клыки! На суть! Видишь её? «Хой», Лёха! Теперь или никогда!

Паника сжала горло. Видеть суть? Как? Он смотрел на гончую, на её уродливую морду, на сканеры, трепещущие в его сторону. И пытался не думать. Чувствовать.

И оно пришло. Не образ. Ощущение. Давления. Жёстких, неоспоримых правил, втиснутых в живое существо. Цепей, не на конечностях, а на самой воле. Липкой, сладкой уверенности в своей правоте, которая на самом деле была рабством.

Над вожаком гончих всплыли, помигивая, как неисправные сигнальные огни, две цифры: 5 и 15.

Лёша не знал, что они значат. Но он знал, что это – правда об этом существе. И эта правда требовала голоса.

Он выпрямился. Оттолкнул последний страх. И крикнул. Не заклинание. Обвинение. Голосом, сорванным от бега, но полным той самой ярости, что клокотала в груди.

– ТЫ… РАБ! – его крик эхом казалось ударил в Стену Плача. – ТЫ – РАБ СВОЕЙ ДОГМЫ! ПЯТЬ И ПЯТНАДЦАТЬ! ТЫ – ПУСТОТА В ФОРМЕ ПРИКАЗА!

Цифры, выкрикнутые в пространство, обрели плотность. Они сверкнули в воздухе перед мордой вожака – V и XV – выжженными рунами из чистого света, и вонзились в него, как раскалённые клейма, оставляя на серой коже дымящиеся отпечатки.

Гончая замерла. Её сканеры заскрипели и задымились. Из щелевидного рта вместо лая вырвалось шипение, а затем тихий, утробный звук, похожий на рвущийся пергамент. На её серой коже, в местах стыков экзоскелета, выступили капли мутного геля – биосистема дала течь. Из раструба полились не слова, а белый пар – сгорел процессор, отвечающий за речь.

Её плоть, скреплённая только силой служебной инструкции, потеряла связующую основу. Тварь начала расползаться, как плохо сшитый мешок. Кожа стекала с костей, кости рассыпались в серую пыль, которая, достигнув земли, превратилась в горстку обгоревших, бессмысленных строчек из какого-то устава.

На доли секунды вся стая зависла, лишившись иерархии и цели. Их экзоскелеты замигали аварийным алым светом, а мускулатура, лишённая чётких команд, начала хаотично дергаться.

Хаос, посеянный в стае, длился мгновения, но их хватило.

– Грамматик! Вяжи! – крикнул Варфоломей, одним резким движением освобождая дракона из упряжи. Чёрный каменный зверь, почуяв свободу и запах смятения, рванул вперёд не с рёвом, а с тихим, скрежещущим звуком сдвигающихся плит. Его движение было не стремительным, но неотвратимым, как оползень.

Он врезался в центр растерянной стаи. Его тяжёлая, покрытая каменными пластинами голова с размаху ударила одну из бета-гончих, сломав экзоскелет и раздавив хрупкое биосодержимое с хрустом ломающихся прутьев и влажным шлепком. Лапа с обсидиановыми когтями опустилась на другую, пригвоздив тварь к земле, где она забилась в предсмертных конвульсиях. Грамматик не тратил огонь на ближнюю дистанцию. Он использовал свою массу и силу как таран и молот. Каждое его движение было строгим и смертоносным.

Две гамма-гончихи, самые мелкие и быстрые, попытались отскочить и открыть свои раструбы для «лай-атаки». Но Варфоломей был уже рядом. В его руке блеснул не нож, а длинный, острый резец архивариуса для подрезания пергамента. Он не колол, а резал – точным движением рассекая тонкие трубки-сканеры на мордах тварей. Лишённые органов ориентации, они завертелись на месте, натыкаясь друг на друга.

И тогда Грамматик, развернувшись, выпустил огонь. Не широкий факел, а сфокусированную, короткую струю раскалённого до синевы газа, который вырвался из его пасти с резким, шипящим звуком. Он прошёлся этим огненным скальпелем по спутанным гамма-гончим. Пластик экзоскелета не горел – он плавился, стекая каплями, а биомасса внутри вскипела и испарилась с отвратительным чавкающим хлопком. Воздух наполнился запахом палёной плоти, гари и чего-то химически-сладкого.

Вся схватка, от крика Лёхи до последнего клубка дыма над обугленными останками, заняла не больше двадцати секунд. Эффективность, доведённая до уровня рефлекса. Пространство было очищено.

Но победа имела цену. Волна тошнотворной слабости накатила на Лёху. Он почувствовал, будто из него вырвали кусок плоти – не физической, а волевой. В ушах зазвенело, мир поплыл. Он почувствовал тёплую струйку, текущую из носа. Провёл рукой. Пальцы оказались в чёрной, густой, как чернила, жидкости. Его кровь. Но не та, что текла в жилах. Это была кровь его духа, его неискажённой воли.

Цифра ОДИН над его головой вспыхнула и на миг рассыпалась на сотни мелких, светящихся осколков, прежде чем собраться вновь, но теперь она пульсировала слабым, неравномерным светом.

Он пошатнулся. И прежде чем упасть, почувствовал, как чья-то сильная рука ловит его под мышку, а другое плечо принимает его вес.

Ярослава. Она встала рядом, вжав его в себя. Её тело было твёрдым, живым якорем. Он почувствовал тепло её бока, упругость мышц её плеча и бедра, которые теперь держали его.

– Идиот, – прошептала она ему в ухо, и в её голосе не было упрёка, было что-то вроде яростного восхищения. – Ревёшь, как раненный медведь. Держись. Мы ещё не дома.

Её близость, её запах – пыль и что-то горькое, травяное – были реальнее любой боли. Он кивнул, сглотнув ком в горле, и попытался выпрямиться, опираясь на неё.

– Вперёд! К Реке! – скомандовал Варфоломей, и Грамматик, рыкнув в сторону растерзанных гончих, рванул прочь от Стены Плача. Дракон, теперь свободный от повозки, бежал рядом, его тяжёлые лапы бесшумно погружались в мягкую подстилку, красные глаза зорко сканировали темноту.

Они шагали, теперь уже почти волоча Лёху между собой. Лес редел, воздух становился влажным, тяжелым, и в нём появился новый запах – кислый, металлический, как чернила и ржавчина.

И вот они вышли к берегу.

Река Чернил. Она была неширокой, но глубина её казалась бездонной. Вода текла медленно, густо, как расплавленный обсидиан, не отражая свет. С противоположного берега, из туманной дали, доносился ровный, механический гул – работа великой Плотины Ясности.

Поверхность реки была покрыта странной плёнкой, в которой иногда появлялись и тут же лопались пузыри, показывая на миг бледные, искажённые лица или обрывки текста – не усвоенные, не утопленные смыслы.

Варфоломей остановил повозку у самой воды. Грамматик, почуяв её, фыркнул и отступил на шаг, роняя искры. От его лап, коснувшихся береговой грязи, пошли трещины, и из них выползли и тут же свернулись в трубочки крошечные, жёлтые листочки-документы – мертворожденные мысли.

– Здесь они не пойдут, – сказал старик, оборачиваясь. Его взгляд упал на Лёшу, на чёрную кровь на его лице. – Чернила растворяют однозначные смыслы. Для них это смерть. Но и для нас это не лекарство. – Он подошёл ближе. – Яд системы уже в тебе. Обычными способами его не вывести. Нужны мёртвые воды Плотины. Только они могут выжечь ложь из костей.

– Туда? – Яра кивнула в сторону гула. Её лицо было серьёзным. До Плотины – десятки километров контролируемой территории.

– Не вокруг. Через, – сказал Варфоломей. – В сердце машины. Есть конвои. Везут «сырьё для перезаписи» с фронта и из Топьстабля. Если попасть в такой конвой… он идёт прямиком к Башне Молчания, что у самого основания Плотины.

Идея была безумной. Добровольно сдаться в лапы системы, чтобы добраться до цели.

Алексей, всё ещё опираясь на Яру, смотрел на чёрную реку. Он чувствовал слабость, но и странную ясность. Цифра ОДИН над его головой горела ровно.

– Как? – просто спросил он.

– Для этого, – сказал Варфоломей, – вам нужно выглядеть как то самое «сырьё». Уставшими. Сломленными. Потерявшими надежду. А для этого… вам нужно отдохнуть. Или попытаться.

Он отошёл к повозке, давая им пространство. Ночь висела над Рекой Чернил, густая и беззвёздная.

Яра помогла Лёхе опуститься на колени у самой воды. Она смочила край своего халата в чёрной жидкости (вода не прилипала, скатывалась, как ртуть) и стала стирать кровь с его лица. Движения её были не нежными, а эффективными, точными. Касания ткани к коже отдавались в его ослабленном теле гиперболизированными ощущениями.

– Ты выглядишь ужасно, – констатировала она, с силой проводя тряпкой по его скуле.

– Спасибо, – хрипло ответил он. – Ты… тоже.

И сразу в ответ она звонко щёлкнула его пальцем по лбу, прямо между бровей, где копилось всё напряжение мира.

– За героизм!

Лёша застонал от выдуманной боли. Он откинулся назад, потерял равновесие и повалился на спину в мягкий, бумажный перегной, корчась и хватая ртом воздух. Но сквозь гримасу на его лице прорвался сдавленный, хриплый звук – смех. Смех усталости и абсурда.