Даниил Баюшев – Сначала Было (страница 7)

– Садитесь, – буркнул старик, пододвигая к огню два обрубка дерева, испещрённого поперечными запилами – следами от пилы по «свитко-древесине». – Греть кости и смыслы надо. Вы оба промёрзли до сердцевины.

Ребята сели. Тепло огня было непривычно добрым, почти болезненным. Алексей снял свой потрёпанный мундир, остался в простой серой рубахе, насквозь промокшей потом и страхом. Яра пристроилась рядом, поджав под себя ноги. Огонь играл на её бледной коже и заставлял мерцать лазурный узор, будто под черепной костью у неё плескалось море.

К ним подошла та самая женщина со слепыми глазами. Молча протянула две глиняные чашки с дымящимся бурым отваром.

– Пейте. Папоротник, кора молчальника и щепотка пепла от приказа о всеобщей радости. Прочищает каналы восприятия, – сказала она и удалилась.

Яра, не колеблясь, сделала глоток. Лёша последовал её примеру. Напиток обжёг горло горечью, затем по телу разлилось странное, вибрирующее тепло, и звуки Леса – шелест, скрип, далёкие вздохи – стали на мгновение невероятно чёткими, а потом отступили, оставив после себя ясную, звенящую тишину в голове. Лёша даже почувствовал, как на миг прояснилось его внутреннее зрение: он не просто видел эмоциональные следы, а различал в них тонкие, переплетающиеся нити, похожие на корневые системы или нейронные сети.

– Кто вы? – наконец спросил Алексей, глядя на Варфоломея через огонь. – И что такое «Хой»?

– Мы – мусорщики, – просто сказал Варфоломей, разжигая трубку какими-то сушёными листьями. – Империя производит тонны ментального мусора – лжи, полуправды, забытых приказов. Кто-то должен следить, чтобы эта свалка не восстала и не поглотила всё. А «Хой»… – он выдохнул струйку дыма, который в свете костра принял форму кольца, затем треугольника, затем рассыпался. – «Хой» – не магия. Это грамматика реальности. Язык, на котором мир говорит сам с собой, когда никто не слушает. Империя навязала ему свой новояз. «Хой» – это попытка услышать изначальный текст.

Из темноты, от печати «ВНЕ ЗАКОНА», донёсся голос. Он был сухим, безжизненным, как скрип пересохшего пергамента.

– Изначальный текст? – произнёс Агностик, не меняя позы. Его мутные глаза всё так же смотрели в никуда. – Его не существует, старик. Есть только шум. Хаос, который мы, в своём страхе, пытаемся натянуть на каркас из цифр и символов. Ты даёшь детям игрушку, чтобы они не слышали, как воет пустота за стенами.

Варфоломей не обернулся.

– А ты, Агностик, слушал вой так долго, что забыл разницу между тишиной и пустотой. Одни отчаялись искать смысл. Другие – отчаялись его отрицать. Это две стороны одной раны.

Агностик хрипло, беззвучно рассмеялся. – Смысл… Я видел смыслы. В отчётах о «добровольных пожертвованиях» голодающих. В медицинских заключениях, подписанных под расстрелами. В лозунгах, высеченных на костях. Каждый был ясен, логичен и абсолютно бесчеловечен. Ваш «Хой» лишь даст им имена. Это не спасёт. Это лишь упорядочит ад.

Лёша почувствовал, как слова Агностика, ледяные и отточенные, вонзаются в ту самую тёплую, новорожденную надежду, что начала шевелиться в нём после увиденных карт. Он посмотрел на Яру. Та сидела неподвижно, но её пальцы слегка сжали край чашки. Её взгляд, обычно такой острый, был прикован к углям, будто она видела в них отражение тех же самых «ясных и бесчеловечных» смыслов. Но на её лице не было отчаяния Агностика. Было суровое, почти физическое усилие – не дать этой ледяной струе сомнения убить что-то внутри. Она не спорила. Она просто держала оборону молчанием, и в этой молчаливой стойкости было больше силы, чем во всей язвительности Агностика.

Варфоломей, игнорируя дальнейшие комментарии, потянулся в складки своего плаща и вытащил нечто, завернутое в мягкую кожу. Развернул. Внутри лежали двадцать две костяные пластины, размером с ладонь.

При свете костра было видно, что это не простая кость – её поверхность была испещрена микроскопическими, естественными порами и каналами, которые складывались в едва уловимые узоры, напоминающие карты звёздного неба или схемы кровеносной системы. На каждой был выжжен не краской, а будто выкристаллизован изнутри, символ – простой, архетипический. Колесо. Башня. Влюблённые. Смерть.

Но рядом с символом мелко, уже человеческой рукой, была нацарапана цифра.

– Это не инструмент предсказаний, – Варфоломей положил пластины на плоский камень между ними. – Это камертон. Он не говорит тебе, что будет. Он помогает услышать, что есть. Попробуй.

– Как? – Лёша смотрел на пластины с благоговейным страхом.

– Выбери того, на кого будешь смотреть. Не думай. Не анализируй. Просто смотри. И позволь первой пришедшей в голову цифре… прийти. Потом найди её.

Лёша обвёл взглядом поляну. Его взгляд упал на Грамматика, спящего дракона. Существо из легенд, плоть и кровь Нави, спокойно дышавшее здесь, рядом с людьми. Он смотрел на мощные пластины его боков, на тихую силу, исходившую от него даже во сне. Это не было мышлением. Это было ощущением. Из глубин памяти, из того самого места, куда не дотянулись иглы Лекарей, всплыло слово. Нет, даже не слово. Чувство. Уверенность. Порядок. Власть, но не тирания. Закон.

– Четыре, – выдохнул он.

Варфоломей молча перевернул одну из пластин. На ней был символ трона, а рядом – цифра 4. Император.

Пластина была не просто тёплой. Она на секунду вибрировала в руках старика с тихим, низким гудением, словно отозвалась на верно угаданную ноту.

Старик кивнул, довольный.

– Неплохо для первого раза. Ты почувствовал его суть – стабильность, закон, защиту. Теперь посмотри на девушку.

Лёша нехотя перевёл взгляд на Яру. Она сидела, обхватив чашку руками, и смотрела в огонь. Пламя отражалось в её аквамариновых глазах, и чёрные точки в них, эти плавающие буквы, казалось, складывались в новые, таинственные слова. Он видел её плечо, тонкую шею, мерцающий узор. Чувствовал её ярость, как заточенный клинок, её боль, как старую, незаживающую рану, и невероятную, хрупкую силу, с которой она держалась. Его дар показал ему рой эмоций. Но сквозь них, как стержень, проходило что-то иное. Незыблемость. Верность чему-то своему, внутреннему, даже если это ведёт к гибели. Терпение. И… трагедия. Жертва, принятая заранее.

– Девять, – неуверенно сказал он. Потом, после паузы: – И… двенадцать.

Варфоломей нашёл две пластины: 9 (Отшельник) и 12 (Повешенный).

Карта повешенного при этом была холодной, как лёд, и на её поверхности, казалось, на миг сгустилась тень.

– Интересно, – пробормотал он. – Глубинный поиск и добровольная жертва ради прозрения. Карта души, застрявшей между мирами. – Он посмотрел на Яру. – Тебя «вешали» на крюк официальных диагнозов, да?

Яра не ответила. Она смотрела на пластину с Повешенным, и её губы чуть дрогнули.

– А теперь, – Варфоломей повернулся к Лёше, и его золотые глаза стали пронзительными, – посмотри на самого себя. Не в зеркало. Внутрь. Кто ты после всего, что случилось?

Алексей закрыл глаза. Внутри была пустота, выжженная болью, залитая химическим туманом, звонящая тишиной после щелчка. Он видел падающий гриф. Серебряные глаза, растворяющиеся в ничто. Цифру ОДИН над своей головой. Он чувствовал себя не героем, не жертвой. Он чувствовал себя… началом. Чем-то новым и ужасным, что только что родилось в муках, отрекшись от всего старого. Чистой возможностью. И страшной ответственностью.

– Ноль, – прошептал он. – Или… один.

– Ноль – дурак, начало пути в неведомое, – сказал Варфоломей, показывая пластину с символом путника на краю пропасти. – Один – Маг, воля, направляющая хаос. В твоём случае, думаю, это одно и то же. Ты – тот, кто должен сделать первый шаг, не зная куда. И в тебе есть сила, чтобы этот шаг стал магическим актом.

Снова из темноты донёсся голос Агностика, на этот раз тише, почти для себя: – Первый шаг в пропасть. Какой героизм.

Наступила тишина, нарушаемая только треском костра. Алексей чувствовал, как в нём что-то сдвигается, встаёт на свои места. Его дар, его боль, его потеря – всё это было не болезнью, а… языком. Языком, на котором с ним заговорил мир, когда он отказался говорить на языке Империи. Слова Агностика висели в воздухе, как ядовитый газ, но они не могли отравить саму суть того, что он почувствовал. Это было его. Не навязанное, не вычитанное. Живое. И в этом была разница между ними. Агностик утонул в увиденном зле. Лёша, видя ту же боль, сделал из неё щит и меч.

Позже, когда чаши опустели, а Архивариусы разошлись по своим странным жилищам, Лёша и Яра остались у догорающих углей. Грамматик похрапывал где-то в темноте, и с каждым его выдохом над поляной проплывало тёплое, сернистое облачко. Было холодно. Яра сидела, обняв колени, и смотрела на пластину с Повешенным, которую Варфоломей оставил им «для размышлений».

– Он прав, – тихо сказала она. – Они меня «вешали». Не один раз. Каждая «коррекция» – это петля на шее твоей воли. Ты висишь и смотришь на мир вверх ногами, пока не согласишься, что это и есть правильный вид.

Лёша смотрел на неё. На её профиль, освещённый углями. На тонкую, упрямую линию губ. Он видел, как по её плечам пробежала дрожь – от холода или от воспоминаний.

Безотчётно, повинуясь порыву, который был сильнее разума, он снял свой мундир – теперь уже просто грязную, тёплую ткань – и накинул ей на плечи. Она вздрогнула от неожиданности, но не отстранилась. Повернула к нему лицо. В её глазах была не благодарность, а вопрос. Глубокий, бездонный.