Даниил Азаров – У меня нет имени (страница 5)
Как жало скорпиона, лапа с невероятной скоростью метнулась вниз. Пробила небольшое рыжее тельце насквозь, потащила к сугробу, оставляя за собой кровавую полосу.
Наколотая, как насекомое на иглу энтомолога, лиса хрипела, извивалась, скулила. Она цеплялась лапками за мёрзлую землю, пытаясь высвободиться и сбежать.
Из сугроба поднялась ещё одна паучья конечность, новый стремительный укол – зверёк безвольно обмяк.
Теперь уже, как на большой вилке, её затащили в сугроб. Прошло несколько секунд, и оттуда донеслось довольное урчание, смешанное с громким чавканьем.
Зубная фея
1
Сегодня суставы болели особенно сильно. Даже несмотря на ясную и тёплую погоду. Проклятая весна. Семён Игнатьевич опёрся о белую столешницу, с трудом поднялся, шаркая подошёл к раковине. Поставил кружку с недопитым чаем, хотел было сполоснуть, но не смог повернуть вентиль. Старые морщинистые руки крутило. Всю кисть сводило судорогой от боли. Словно какой-то невидимый злодей вставил по небольшому ломику под каждый палец и медленно, с удовольствием их выкорчёвывал.
– Чтоб тебе пусто было, паскуде! – непонятно на кого выругался старик.
Кое-как он открыл ящик слева от раковины, достал пластиковый стаканчик с таблетками. Высыпал несколько штук на широкую ладонь. Закинул в рот, разжевал, поморщившись от неприятной горечи.
Зато быстрее подействуют.
Вернул стаканчик на место, закрыл ящик и подошёл к окну. Ожидая, пока боль утихнет, он разглядывал залитую солнцем детскую площадку. Там вовсю резвилась местная шпана, оглашая двор звонкими, неприятными криками.
Ну конечно, у них-то ничего не болит.
Пока.
Семён Игнатьевич не любил детей. И не скрывал этого, не упуская случая высказать своё мнение очередной бестолковой мамаше, которая не могла угомонить своего невыносимого отпрыска.
Когда наконец ломота немного отступила, он повернулся к холодильнику. С явным усилием открыл и замер, критически изучая его содержимое. Судя по всему, придётся идти в магазин. Хлопнув белой глянцевой дверью, побрёл в спальню одеваться.
Платяной шкаф из модного когда-то югославского гарнитура пахнул на него спёртой затхлостью с едким привкусом средства от моли. Семён Игнатьевич взял с полки аккуратно сложенные вельветовые брюки, положил рядом, на кровать. Постоял немного, выбрал светлую байковую рубашку в крупную клетку. Снял с вешалки и, кривясь от тупой боли, надел поверх застиранной белой майки. Собрался уже закрыть скрипучие створки, но в последний момент передумал. Он скрылся в недрах шкафа. Отодвинул самую дальнюю стопку одежды, нащупал дрожащей рукой заветную дощечку. Подцепил её ногтем и достал из углубления небольшую жестяную коробочку. Старик сел возле сложенных брюк, держа предмет перед собой, будто сокровище. Долго не решался открыть, затем всё-таки надавил большими пальцами у верхнего края и откинул крышку на тонких жестяных петлях.
Затаив дыхание, Семён Игнатьевич почти с любовью изучал содержимое. Несколько раз тихонько встряхнул, зачарованно прислушиваясь к дробному сухому перестуку.
Наклонил и, как недавние таблетки, высыпал в ладонь полтора десятка пожелтевших от времени детских зубов.
Все они были разных размеров. Некоторые с неровными сколами, когда липкая от крови рука соскальзывала и пассатижи надламывали трофей вместо того, чтобы аккуратно его вытащить. И каждый таил в себе будоражащее воспоминание.
Вот этот – командировка в Усть-Каменогорск. Душный город с вонючим, тяжёлым воздухом.
Этим отметил своё тридцатилетие. Тогда он чуть не попался, разминувшись со случайными прохожими в парке буквально на несколько минут.
А вот два почти одинаковых он добавил в коллекцию, когда скоропостижно умерла жена Людочка. Горе надо было как-то утолять. И больше он не женился. Не смог предать её память.
Сердце учащённо забилось. Но где же самый первый?
Встревоженно обыскал глазами кучку на ладони, заглянул в коробочку и облегчённо вздохнул.
Вот он. Первый.
Соседский поганец, который постоянно смеялся у них за спиной, обзывая Людочку горбатой ведьмой.
Старик облизнул внезапно пересохшие губы.
Хватит на сегодня, слишком он разволновался, даже странно. На лбу выступила испарина. Сергей Игнатьевич ссыпал зубы обратно. Захлопнул коробочку. Нужно собираться, пока боль не вернулась. Ноющий излом потянулся от предплечья, заполз в грудь и куснул в самое сердце. Поморщившись, он наклонился, положил своё сокровище на тумбочку и начал натягивать брюки на худые, испещрённые синими взбухшими венами ноги.
2
Помимо детей, Семён Игнатьевич не выносил лифты. Пока здоровье позволяло, он старался ходить пешком. Тем более что такое девять этажей? Форменная ерунда. Но к восьмому десятку делать это становилось всё сложнее. А уж сегодня и подавно.
Новенькие металлические двери разъехались в стороны, старик обречённо вздохнул и шагнул внутрь. Старые лифты тоже не шибко его радовали, но они были хотя бы свои, родные. Да, с исписанными стенами и дребезжащим створками, но свои.
А эти…
Бездушные стальные мешки.
Семён Игнатьевич скользнул взглядом по рекламным листовкам, развешанным по стенам в специальных прозрачных пластиковых кармашках.
Прочитав последнее объявление, скривился. Неприятные воспоминания плеснули желчью на самолюбие, оживляя перед глазами картины, которые он так долго и старательно загонял в глубь подсознания.
Как эти щенки издевались над ним. Над его нескладной худощавой фигурой. Как скинули вечером в пустой бассейн на улице, убрали лестницу, и он просидел там полночи, не смея позвать на помощь (потому что кричать из ямы было невероятно стыдно), пока Семёна не нашли перепуганные пропажей вожатые. Потом до конца смены на него показывали пальцем, называя водяным.
Сухие тонкие губы старика сжались в узкую линию.
Под текстом объявления была фотография мальчика лет восьми. Его левая бровь, тёмная и густая, разительно отличалась от второй, бледной и тонкой. Часть лица была покрыта мелкими разноцветными пятнышками, а лоб явно измазан в чём-то белом. Возможно, каким-то детским гримом. Да, скорее всего, это грим, оттого и такая нелепая разница в бровях. И хотя всем своим видом ребёнок изображал крайнюю радость, сама фотография скорее отталкивала и даже немного пугала.
Семён Игнатьевич резко повернулся, дрожащей рукой нажал на кнопку первого этажа. Двери захлопнулись с неприятным лязгающим звуком, и лифт поехал вниз. Сердце бу́хало паровым молотом, грозя каждым новым ударом проломить тщедушную грудь. Да что же с ним сегодня такое? Сначала проклятые суставы, теперь это идиотское объявление. День только недавно начался, а уже напоминал гремучую змею, от которой хотелось держаться подальше.
Внезапно кабина вздрогнула, замерла. Проехала ещё немного, её тряхнуло ещё сильнее, и она остановилась окончательно. А ещё через секунду погас свет.
Семён Игнатьевич шумно задышал, пытаясь нащупать в темноте чёртову панель управления. Ничего не получалось. Морщинистые пальцы скользили по гладкой металлической поверхности, но ожидаемых выпуклых кругляшов не находили. Он остановился, медленно выдохнул, стараясь привести мысли в порядок. Ему нужен свет.
Ну конечно!
Руки метнулись к карманам вельветовых брюк. В одном из них лежал старенький раскладной мобильник, а вот во втором…
Во втором старик наткнулся на небольшую прямоугольную коробочку и на секунду даже забыл, где он. Это было совершенно невозможно. Абсолютно точно Семён Игнатьевич помнил, как убирал её обратно в шкаф. Да, всё верно. Сначала положил на тумбочку, надел брюки и потом…
Потом он стоял уже на лестничной клетке, у лифтов.
Нет, чушь какая-то. Возраст играет с ним дурные шутки. Иногда с ним бывало так, что он приходил на кухню и не помнил, зачем. Или засыпал в кресле перед бубнящим телевизором, а утром просыпался в той же одежде, но уже на своей кровати. Только это всё было не то.
Не так.
Семён Игнатьевич сунул руку во второй карман. Рядом с телефоном тихо звякнула связка ключей. Значит квартиру он всё-таки закрыл. Уже неплохо. Достал трубку, откинул крышку. Экран засветился не ярко, однако достаточно, чтобы найти проклятые кнопки. В это время где-то сбоку раздался негромкий смешок.
От неожиданности старик выронил импровизированный фонарик. Тот погас, очевидно, захлопнувшись, и кабина снова погрузилась во тьму. Семён Игнатьевич замер, прислушиваясь, лихорадочно пытаясь разглядеть хоть что-то в кромешной темноте. Но нет. Наверное, показалось. Он присел (колени тут же отозвались тупой далёкой болью) и начал шарить руками вокруг себя. Пальцы наткнулись на пластиковый корпус, жадно схватили…
Хи-хи.
Семён Игнатьевич вскинул голову. Слева от него мерцали две небольшие точки. Они были чуть выше, примерно там, где висели идиотские объявления. Крышка телефона тихонько скрипнула, открываясь. Слабый свет выхватил контуры прозрачных пластиковых кармашков на стене. Пенсионер поднял его перед собой, словно защищаясь, и опять увидел ту фотографию.
Только мальчик на ней уже не улыбался. И у него не хватало одного зуба.
Тоненькая струйка крови протянулась от пустующей десны вниз, по металлической стене, и продолжала своё движение к полу. Хриплый крик утонул в окружающем мраке. Двух других объявлений больше не было. Их место заняли новые фотографии. Внезапно Семён Игнатьевич понял, что всё пространство вокруг увешано снимками различных детей. У всех не хватало зубов, и в прорехах начинали набухать жирные капли крови. Теперь смех эхом перекликался между ними, заставляя метаться тусклый свет телефона из стороны в сторону.