Даниэле Новара – Мои любимые триггеры: Что делать, когда вас задевают за живое (страница 16)
Уголок конфликтов, также используемый в рамках моего метода конструктивного конфликта, описанного в книге «Он первый начал!», – это замечательный инструмент урегулирования разногласий. Детям предоставляется специальное место, где они могут обсудить друг с другом причины, из-за которых возникла ссора, и вместе прийти к соглашению. Взрослый играет роль посредника, призванного облегчить взаимодействие между участниками спора, помогая каждому выразить свою точку зрения. Он не становится судьей или арбитром, как в боксерском поединке. Эффективность уголка для конфликта подтверждается тем, что в дальнейшем дети сами задействуют его при необходимости решить какую-то проблему[33].
Представленная ниже таблица описывает, какие социальные навыки развиваются у детей благодаря использованию метода конструктивного конфликта.
Очевидно, что изоляция на этом этапе жизни может особенно негативно повлиять на ход взросления.
Не говорите детям: «Война – это что-то вроде ваших ссор»
В последние несколько десятилетий для описания событий, влекущих за собой многочисленные трагические смерти, разрушения и насилие, во всем мире используют термин «конфликт» вместо более честного слова «война»[34]. Некоторые из подобных войн могут даже не быть объявленными, что, впрочем, не мешает им отличаться особой жестокостью.
Мне вспоминается заголовок статьи: «За два года конфликта в Сирии убито более ста тысяч мирных жителей». Такая подмена понятий таит в себе нечто тревожное, создает мощный эмоциональный блок. Идея применять к этим катастрофическим событиям тот же термин, что мы употребляем для описания разногласий с партнером, который предлагает отправиться в отпуск туда, куда мы не хотим, или с детьми-подростками, которые слишком много играют в PlayStation, или с соседом, который решил покосить траву в 7 утра в субботу, или с другом, который не пригласил на важное событие, совершенно возмутительна; вот лишнее доказательство того, что преобладающие в социуме формулировки имеют мало общего с реальностью. Люди все чаще прибегают в речи к преувеличениям, передергиваниям, двусмысленностям, а то и откровенно человеконенавистнической негативистской лексике.
Возвращать словам их истинные значения жизненно важно: это в своем роде освобождение от гнусной зависимости, в которую нас пытается загнать социум.
Термин «конфликт» происходит от латинского слова, которое означает «страдать совместно» и содержит латинский префикс
Вы всего лишь оказались в мире конфликтов, недопониманий, недоразумений, разногласий, которые не имеют ничего общего с войной или насилием.
В высшей степени абсурдно говорить детям: «Знаешь, что такое война? Война – это что-то вроде твоих ссор с друзьями». Ребенок не может чувствовать такую ненависть к другому, чтобы захотеть убить, как это происходит на войне. Друзья ему не враги – они его товарищи по играм, с которыми у него возник конфликт. Это совершенно иной мир, и мы вскоре это увидим.
Итак, давайте попробуем освободить язык от безумия войны, от насилия и вернемся к реальности, которую предлагает нам повседневная жизнь. К сожалению, оказывается, что работать над проблемой конфликтов между детьми гораздо проще, чем над вопросом о семантических различиях слов «конфликт» и «война» у взрослых.
Использование слов «конфликт», «насилие» и «война» как синонимов порождает тревогу. Сигнал о насилии направляется в зону нашего мозга, отвечающую за выживание, а о конфликте, в свою очередь, – в зону, которая отвечает за поддержание отношений с людьми. Если происходит путаница, возникает риск, что сигнал о конфликте попадет в отдел мозга, регулирующий вопросы выживания. Как говорит нейробиолог, лауреат Нобелевской премии по физиологии и медицине Рита Леви-Монтальчини, в ситуации насилия в определенный момент активируется наиболее древняя и примитивная часть мозга, которая находится в самом глубоком слое и обеспечивает реакцию выживания. В начале работы над конфликтами между детьми мы услышали от одной учительницы: «Если мы не вмешаемся, они поубивают друг друга! Они кусаются! Они уши друг другу пооткусывают!» Эта идея немыслима, но вполне объяснима: когда налицо путаница смыслов, простая детская ссора будет вызывать у нас такую же тревогу, как и ситуация реального насилия.
Задание, с которым вы точно справитесь
Я предлагаю небольшое задание на восприятие. И хотя под него не подведена научная база, оно помогает немного лучше понять некоторые фрагменты книги.
Итак, какое из этих четырех изображений вызывает у вас самую сильную тревогу и дискомфорт?
Я не хочу никоим образом влиять на ваш выбор, однако скажу, что у меня на консультации люди чаще выбирают изображения с кричащими друг на друга мужчинами и с разъяренным автомобилистом: эти ситуации гораздо ближе нам, чем атомная бомбардировка Хиросимы и Нагасаки.
Из истории мы имеем общее представление об окопах Первой мировой войны (40 млн смертей за три года) и о взрыве атомной бомбы (более 200 000 человек погибло за считаные мгновения). Это жуткие кадры, но кажется, будто ничего не происходит: солдаты неподвижны, ядерный гриб кажется безобидным. Смотря же на двух спорщиков, мы сразу чувствуем, что ситуация накаляется, их захлестывают эмоции. С точки зрения эмоционального восприятия нас поражает не атомная бомба или солдаты, которые будто ждут неизвестно чего, на нас производит впечатление гнев, запечатленный на двух других фотографиях: широко раскрытые рты и прищуренные глаза, этот энергичный жест из окна машины и крик, который, несмотря на стоп-кадр, вполне угадывается. Иными словами, мы сталкиваемся с одним из величайших недоразумений, которые ломают наш мозг:
в конфликте само наше поведение и манера держаться становятся экспансивными, мы активно двигаемся, вскидываем брови, показываем зубы, меняем выражение лица.
Мы склонны тревожиться, когда некая ситуация вторгается в наше личное пространство, тем самым активизируя лимбическую систему и вызывая соответствующую эмоциональную реакцию. Кадры из исторической хроники требуют рациональной оценки, потому что на них запечатлены ситуации, далекие от повседневной жизни. Проблемы начинаются тогда, когда мы путаемся в понятиях, не осознаем драматизма некоторых ситуаций и, наоборот, ожесточаемся и распаляемся, когда речь заходит о куда более невинных и незначительных эпизодах, которые, конечно, могут иметь признаки неконструктивного конфликта, но не приводят к убийству. Я много раз говорил и не перестану повторять, что ситуация вооруженной агрессии сильно отличается от простого разногласия в отношениях, от ожесточенного спора вроде того, что показан на фото с двумя кричащими друг на друга мужчинами. Находиться на линии огня, подвергая себя опасности, – риск совершенно иного порядка, чем услышать оскорбление в свой адрес. Людям это не всегда понятно, ведь мы живем в мире широко распространенного нарциссизма, где чисто личные, эгоцентричные мотивы могут помешать нам увидеть полную картину происходящего. В частности,
путаница между неконструктивным ходом конфликта и ситуацией насилия – это залог неблагоприятного развития отношений. Она не позволяет нам воспринять опыт конфликта в контексте познания мира. Нам кажется, что насилие – это все, что нас оскорбляет.
Создается впечатление, что нам нельзя совершить ошибку, нельзя сделать ничего пусть даже отдаленно несовершенного. Антропологическая мутация, имя которой нарциссизм[36], произошла в конце 1970-х – начале 1980-х гг. на всем Западе, и она так или иначе затрагивает всех нас. Вот ее главная идея: «Если что-то меня беспокоит слишком сильно – значит, это насилие»[37]. От времен принадлежности к обществу и связи с ним мы перешли в эпоху индивидуализма, где каждый толкается, возмущается, не хочет, чтобы его беспокоили; где во главу угла ставятся восприимчивость и обидчивость, а каждый думает только о себе.
■ Он/она не слушает меня.
■ Он/она не замечает, что мне плохо.
■ Он/она не смотрит на меня, когда говорит со мной или когда я с ним/ней разговариваю.
■ Он/она ущемляет моего внутреннего ребенка.
■ Он/она никогда не скажет спасибо.
■ Он/она показывает на меня пальцем, когда говорит.
■ Он/она делает все, чтобы спровоцировать меня.