Даниэль Зеа Рэй – Егерь (страница 32)
– Извини, если из-за меня ты сегодня не выспался. – Роден включила кофемашину.
– Ну что ты… – Зафир откусил кусок и даже закрыл глаза, демонстрируя удовольствие от завтрака. – Ты едва не пришибла меня своими молниями в приступе горячки, но об этом не стоит беспокоиться.
– Я уже извинилась перед тобой. Мне еще раз извиниться?
– Не стоит. – Он пожал плечами и откусил еще кусок. – Правда, ночную рубашку или пижаму я тебе все же куплю. А может, даже несколько…
– Я сплю голой, – напомнила Роден и взяла кружку с кофе в руки, вдыхая аромат напитка.
– Сахар на столешнице слева от тебя.
– Спасибо! – Она потянулась к сахарнице.
– В моем доме тебе лучше спать одетой.
Роден замерла с ложкой сахара в руке.
– Боишься не выдержать напряжения? – спросила она.
– Боюсь, что поддамся на твои провокации.
Суирянка размешала сахар и глотнула кофе.
– Правила игры я озвучила. – Она достала елотку и прикурила от пальца. – Хочешь – играй, не хочешь – не играй.
Она подошла к столу, выбрала булочку и вгрызлась в теплый край.
– Елотка – твой неизменный спутник по жизни. – Зафир пригубил кофе. – Иногда мне кажется, что ты дышишь реже, чем куришь.
– Не буду курить – начну пить, – пожала плечами Роден, пережевывая и откусывая новый кусок. – Вкусно! Давно их привезли?
– Кого?
– Булочки! Теплые еще!
– Тесто я ночью замесил. А испек утром.
Роден едва не подавилась. Сглотнув крупный кусок, она вернулась к кружке с кофе и запила удивление.
– Да неужели! – воскликнул Темный. – Один-ноль в мою пользу!
– Согласна. – Она кивнула. – Трюк удался.
– Было вкусно?
– Очень! Спасибо! – Она затянулась и повернулась к нему лицом. – Так ты, значит, еще и пекарь?
– У меня много талантов.
– В этом ты прав.
– Благодарю. – Он прижал ладонь к груди и скромно поклонился. – На обед я приготовлю для тебя мясо в пряном олманском соусе.
Роден улыбнулась.
– То есть булочки ты все-таки испек для меня.
– Безусловно. – Он глотнул кофе. – Для себя я пеку крайне редко. Гости у меня бывают еще реже, так что… – он хмыкнул, – наслаждайся!
Не может быть… Не может быть, чтобы он всерьез начал подкатывать к ней. Одно дело почву прощупать, наживку закинуть и ждать. И совсем другое – знать условия и принять вызов.
Роден как-то странно почувствовала себя… Откуда ни возьмись появилось достоинство. Как будто она достойна того, чтобы мужчина приготовил для нее обед и испек булочки поутру. Никогда раньше она этого достоинства в себе не замечала. Возможно, потому, что никогда раньше никто ничего подобного для нее не делал.
Она смотрела на Темного, сжимая в руке кружку с кофе. Елотка дымилась где-то в стороне. Стоило скинуть пепел, но олманец, сидящий за столом напротив, приковывал ее взгляд к себе.
Он встал, подошел к ней, забрал из пальцев елотку и бросил ее в свою кружку с кофе.
Роден не двигалась. Зафир склонился к ее лицу, встречая серо-зеленый взгляд, внимательно изучающий его самого. Пространство вокруг исказилось. Очертания кухни померкли. Краски смазались, сливаясь друг с другом в непонятное месиво из грязных цветов. Тьма вокруг Роден начала расползаться, втягивая их в себя и пожирая. Эта Тьма коснулась оболочки Зафира и поползла по ней, проникая щупальцами внутрь и тут же пряча их. И в этой Тьме, глядящей на него со всех сторон, ярким Светом светился силуэт самой Роден. Этот свет источала ее тонкая полупрозрачная кожа.
Зафир коснулся кончиками пальцев ее лица и провел ими по щекам. От этого прикосновения у Роден по спине забегали мурашки. Он коснулся ее губ, внимательно изучая их и рассматривая. У Роден возникла мысль остановить все это. Не ей играть с ним в игры… Не ей бросать вызов. Но он не дал ей времени поразмышлять об этом. Наклонился и поцеловал.
«Твою мать», – пролетело где-то в голове, и губы распахнулись сами собой. Пальцы на ее щеках, язык в ней, и неправильно это вроде, но так приятно…
Роден закрыла глаза и повисла на Темном. Поцелуй сладкий, поцелуй требовательный, поцелуй, от которого пол уходил из-под ног.
Зад Роден оказался под его ладонями. Когда он усадил ее на стол? Мир вокруг закружился. Мир вокруг продолжал стремительное движение вперед. Это они выпали. Выпали из реальности. И губы Темного такие нежные, и пальцы на ее груди такие теплые…
Гортанный стон, и он наклонился к ее груди в распахнутом халате. Она уже вся мокрая. Она уже ерзает по столу, желая ощутить его в себе.
Семь лет одиночества. Семь лет беспросветной муки и отрицания того, что кто-нибудь может ее хотеть. Он извращенец? Возможно. Но он целует и облизывает ее испещренную рубцами грудь. А это уже много. Это так много по сравнению со смущением и отведенными глазами, что уже неважно, нормальный он или нет.
Она стянула с него халат и рубашку от пижамы, он развел ее ноги. Все по-честному. Ее пальцы заскользили по его спине, его пальцы оказались внизу. Роден застонала, почувствовав, как они ласкают ее. Он оторвался от одной груди и перешел к другой, настойчиво задевая клитор и погружаясь пальцами в нее. Вернулся к губам, убрал руку, погладил бедра. Она стянула с него штаны и поблагодарила бога за то, что Темный извращенец…
– Хочешь меня? – прошептал он ей на ухо, шире разводя ее ноги и устраиваясь между ними.
– Хочу…
Толчок за ягодицы, и Роден громко простонала. Не то от боли, которую он ей принес после стольких лет воздержания и одного стремительного входа, не то от волны дрожи, пробивающей тело насквозь и заставляющей его трепетать.
Быстрее. Сильнее. Громче.
Она уже висела на его шее, без зазрения совести оглашая их соитие стонами на весь дом. Что-то было не так. С ней что-то было не так. Будто все вожделение, годами копившееся в ней, внезапно обрело форму безрассудства и под напором выливалось из нее. Тело превращалось в кусок масла, плавящийся на горячей сковородке. Коснись его пальцами – и непременно обожжешься.
И Темный касался. И почему-то не жгло ему руки, а жгло ее кожу, которую он гладил пальцами. Сколько боли познала эта кожа? Сколько рубцов оставило на ней прошлое? А ему будто все равно, ему все нипочем. Масло на огне его похоти уже расплавилось, и едкий дым вот-вот заполонит кухню.
Поцелуй. Зафир отстранился и поцеловал снова. И дышать тяжело. И кричать хотелось. Но его язык в ней. И это еще больше заводило. Это было чем-то совершенно ей незнакомым. Тело напряглось, масло закипело. Одна волна, другая. Горло свело судорогой, пальцы впились в его плечи. Роден зажмурилась и закричала. А он всего-то простонал ей в ухо. Всего-то простонал и сжал ее, едва ли не ломая ребра стальными объятиями.
Запахло гарью. Это – ее унижение. И его самодовольство, ведь он победил в этой игре. Сейчас бы стоило что-то сказать. Что-нибудь незначительное, формальное, дабы разбавить собственное унижение и сделать вид, что ничего особенного с ней только что не произошло. Но язык прилип к небу, а пустой фразы Роден пока не придумала.
Темный отстранился и покинул ее тело. Она тут же свела ноги и спрыгнула со стола. Накинула на плечи халат, закурила елотку и, выдув дым в сторону, уставилась на свои трясущиеся руки.
– Как-нибудь повторим, если захочешь, – произнес Темный, и Роден обернулась к нему.
Вот она – формальная фраза. Блестящий финал ее незаурядного оргазма. Захотелось помыться. И смыться. Сделать все, чтобы забыть о том, что произошло, и больше никогда не вспоминать, что она может вот так кончать. Роден еще раз затянулась и изобразила безразличие на лице.
– Как-нибудь. – Она пожала плечами. – Возможно.
И вылетела из кухни с дымящейся елоткой в зубах.
Зафир оделся, пригладил рукой растрепанные волосы, взял в руки кружку с остывшим кофе и уставился на плавающий бычок.
– Твою мать, – пробурчал он и поставил кружку на стол. – Твою ж мать…
***
Сафелия распахнула веки. Вокруг было темно. Стефан лежал рядом с ней в кровати и изучал документы, перелистывая на проекции страницы одну за другой.
– Я не разрешала колоть себе снотворное, – проворчала Сафелия.
– Да ты вырубилась прямо при осмотре. Я думал, врачи попадают замертво посреди моей спальни.
– Хороший у тебя поверенный. Вежливый такой.
– Еще бы он посмел хоть чем-то тебя обидеть, – хмыкнул Стефан.
– Что ты читаешь?
– Обращение к народу заучиваю. Всегда видно, читает человек с голограммы или говорит наизусть.