Даниэль Шпек – Улица Яффо (страница 97)

– Да, но еврейское тунисское, – добавляет Жоэль. – В следующий раз я приготовлю тебе!

По крайней мере, они спорят, думаю я. По крайней мере, говорят друг с другом, а не друг о друге. В мире, где другой считается противником, а противник – врагом, это даже больше, чем можно ожидать. Они никогда не договорятся о произношении названия двух одинаковых национальных блюд, равно как и о названии одного и того же участка земли. Хотя обречены делить его друг с другом. И в этом они гораздо больше похожи друг на друга, чем на меня: они привязаны к своей идентичности так, как будто от этого зависит их существование. Для меня мое происхождение не является поводом ни для гордости, ни для стыда. Я ничего не сделала для этого. Мои родители не дали мне корней, только крылья. Но я не упрекаю в этом Элиаса и Жоэль. Их идентичности, в отличие от моей, постоянно находятся под угрозой. Неудивительно, что они защищаются изо всех сил. И неудивительно, что их истории, пусть и такие разные, в основе своей очень схожи, хотя они сами это и не признают. Это рассказ о сообществе людей в опасности и о восстановлении потерянного рая.

– Конечно, это наша земля, – говорит Жоэль, нарезая петрушку. – Мы жили там задолго до вас!

– Кто «мы»? Ты там даже не родилась! – возражает Элиас и бросает нут в блендер.

– И ты тоже! Но мои предки там были! Они были там до арабов!

– Но они были не единственными! Моими предками являются все люди, жившие там, – хананеи, арамеи, финикийцы, филистимляне, от которых происходит название – Фаластин… и арабы, от которых мы переняли язык и религию. И, возможно, в наших жилах течет капля еврейской крови. Конечно, это наша земля!

– Милый, мы не забыли Иерусалим за две тысячи лет изгнания. Мой дед Альберт говорил: «Римляне могли разрушить наш каменный храм, но не храм, который мы носим в наших сердцах».

– И после этого вы думаете, что мы когда-нибудь забудем Иерусалим? Палестина – наша мать!

– В идеальном мире, – говорит Жоэль, – нам не пришлось бы бороться за маленький клочок земли. Но пока существует антисемитизм, нам, евреям, нужно надежное пристанище.

– А ты думаешь, мы, палестинцы, не подвергаемся дискриминации в этом мире? Кто дает вам больше прав на нашу родину, чем нам? Бог? Американцы?

Возможно, земля не принадлежит ни ей, ни ему, думается мне, но оба принадлежат земле, настолько они одержимы ею, так страстно они ее любят. Апельсиновое дерево не делает различий между фермерами, которые поливают его и собирают его плоды. Только слово «мы» имеет силу включать и исключать людей. Если мы все трое – дети Авраама, то кто нас разделил? Если наша генетическая структура действительно на 99,9 % идентична, то что такое идентичность?

Это дом, в котором мы впервые познаем мир, его запахи и тайны. Это язык матери и история отца. Любимое блюдо, семейные торжества и повторяющиеся истории из прошлого. Жертвы наших бабушек и дедушек, грехи наших родителей и молчание о них за столом, вокруг которого собрались все – и присутствующие, и отсутствующие. Мы храним их, как храним свои детские фотографии, – ревностно, как сокровища невинных времен. И в какой-то момент наступает пора взрослеть. Нельзя выбрать свое происхождение. Зато можно выбрать – принадлежность.

Мы запекли баклажаны, к ним добавили брынзу, чили и чеснок, нарезанные помидоры и огурец, а еще наколдовали такой хумус, который может поспорить с творениями берлинского Нойкёльна [86]. Салат из апельсинов и маслин, с перцем, лимоном и оливковым маслом. Я разливаю красное вино. Мы сидим за его столом – почти, но все же не совсем как родственники; на улице стихает. Радуемся, что можно поговорить о еде и отложить единственную тему, которая способна все взорвать, – и это не политика, а смерть Морица. Потому что не всегда можно говорить обо всем. Потому что надо позволить человеку хранить свои секреты, чтобы уберечь свои собственные. Потому что есть место, где необязательно соглашаться друг с другом, чтобы уживаться вместе: семья по общему согласию разрешает молчать о существенном и все же – или даже благодаря этому – быть частью семьи.

Потом мы с Элиасом стоим в саду. Пока мы мыли посуду, Жоэль заснула на диване, не предупредив, так доверчиво. Он хочет рассказать мне, что произошло в последнюю ночь у Морица.

– Подожди, – говорю я. – Не надо без Жоэль.

Ночь так прекрасна. Я хочу продлить этот момент. И не знать об уродливых вещах, которые произошли в этом доме. Не сейчас. Потом, когда я все узнаю, я уже не смогу относиться к Элиасу, как сейчас. Что угодно, только не говорить. Истории создают идентичности. Идентичность сужает восприятие. Мы смотрим на звезды. Миллионы возможностей.

Я прижимаюсь к его груди, а он обнимает меня. У него теплое и крепкое тело. Не могу вспомнить, сколько времени прошло с тех пор, как я последний раз чувствовала себя так. Меня принимают. Понимают. У меня есть опора. Причем чувство исходит не только от мужчины, но от меня самой. Внутри меня что-то распрямляется. Нечто, что было сломано. Мы стоим под открытым небом целую вечность, потом становится прохладно, и мы заходим внутрь.

Элиас бережно накидывает одеяло на Жоэль, я выключаю свет, и мы устраиваемся на диване напротив, тихо прижавшись друг к другу, и вот уже его грудь поднимается и опускается в том же медленном ритме, что и моя. Дом больше не издает никаких звуков. Все мирно, подозрительно мирно. Как будто дом затаил дыхание.

В утренних сумерках мы слышим, как Жоэль готовит кофе на кухне. Потом мы втроем стоим на террасе, глядя, как пробуждается сад.

Вот-вот позвонит Каталано со своим банкиром.

Пора.

Элиас заводит двигатель. «Ситроен» просыпается, как будто животное, притаившееся на земле, вдыхая, приподнимается на лапах. Я разрываю оградительную ленту, и машина выкатывает наружу. Жоэль бросает последний взгляд на раненую «богиню», которая остается одна, затем закрывает ворота.

Монделло без людей. Мы плывем в голубом свете утра. С заднего сиденья я вижу силуэты их голов, его сильную шею и ее изящные локоны. Я вижу Морица и Амаль под мюнхенским дождем, в то утро, когда решилась жизнь Элиаса.

Он выезжает из города на проселочную дорогу к Трапани и едет вдоль моря. Солнце встает. Ветер гонит над островом высокие облака. Ясный свет окружает нас и проникает в нас.

На песке ржавые банки. Серая древесина и ракушки. Вдалеке кто-то выгуливает собаку, а вообще здесь ни души. Нас и самих словно прибило на этот берег непонятно откуда. Стоим у открытой машины, не отрывая глаз от серебристого моря. Следы самолетов пересекаются в небе, а вдали паром пробивает себе путь сквозь волны на юг, в Тунис.

– Я принес ему пистолет, – рассказывает Элиас. – Он же просил меня об этом. Когда он вышел из больницы, то постоянно звонил мне. Но я не отвечал. Он не понимал, что случилось. Я же ничего не взял из сейфа. Лаура сказала: Ты должен поговорить с ним! И я поехал. Подошел к воротам, но не стал звонить. Смеркалось. Я перелез через ворота и прошел через сад. Мне хотелось посмотреть, какой он на самом деле, когда думает, что за ним не наблюдают. Некоторое время я стоял за пальмой в саду и смотрел в окно. Он просто сидел в комнате – очень старый человек, слушал музыку. Шуберта. Я ожидал чего-то другого. Чего-то скандального, чудовищного… У меня уже в голове помутилось. Потом вдруг он поднял взгляд. Медленно встал и открыл дверь на террасе.

– Элиас? Что ты там делаешь? Заходи!

Я вошел в дом, он что-то мне стал рассказывать, потом я положил на стол пистолет.

– Спасибо, – сказал он. – Сколько я тебе должен?

– Расскажи мне все.

Он удивленно посмотрел на меня.

– Кто ты? – спросил я.

Мориц на мгновение испугался, но затем вновь обрел самообладание. Как будто он ждал этого момента и уже много раз прокручивал его в голове. Я вдруг подумал: наверно, так бывает, когда к тебе стучится смерть. Ты боишься этого, но в глубине души знаешь, что это неизбежно. И когда она возникает перед тобой, все оказывается не так уж сложно, как ты думал.

– Я нашел твой паспорт, – сказал я. – И фотографию.

– Ты прочел записи? – спросил Мориц.

– Нет.

Он аккуратно поставил свою чашку с чаем, затем подошел к письменному столу, снял со стены картину и открыл сейф. Достал оттуда тетрадь, медленно вернулся и положил ее на стол. Рядом с пистолетом.

– Когда ты собирался рассказать мне об этом? – спросил я.

– Никогда, Элиас.

По крайней мере, честный ответ.

– Садись, – сказал он. – Пожалуйста.

Я остался стоять.

Он сел, открыл тетрадь и вынул паспорт. Затем открыл паспорт и вынул фотографию. На ней были он, красивая женщина и девочка перед старым «ситроеном». На заднем плане – город у моря.

Он указал на девочку со спутанными кудрями.

– Это твоя сестра, – сказал он.

– Где это? – спросил я.

– Яффо. Яффа.

Меня бросило в жар. Руки задрожали.

– Значит, все это было ложью?

– Нет. Я действительно любил твою мать.

– Я не верю ни единому твоему слову.

– Все, что я говорил тебе, все, что я чувствовал к тебе…

– Хватит врать.

Он молчал. Я хотел знать только одно, но не мог заставить себя спросить. Виновен ли он в смерти моей матери.

– Садись, – сказал он.

Это была даже скорее мольба, а не просьба. Но я был не в силах. Я прислонился к подоконнику в нескольких метрах от него. Затем он открыл дневник и начал мне все рассказывать. С указанием дат, мест и времени. Как они познакомились в Мюнхене. Как он шпионил за ней. Что она рассказывала ему про Вифлеем. Как она забеременела. И резкий конец, теракт и ее депортация в Бейрут. Его начальники приказали ему прилететь в Тель-Авив для допроса. Они были убеждены, что он что-то упустил. Они ничего не нашли, но он сильно винил себя. Он подал в отставку. Переменился и захотел жить нормальной жизнью.