Даниэль Шпек – Улица Яффо (страница 95)

Каждый раз он рассказывал чуть больше о своем доме. Кое-что ему не очень хотелось открывать, но в конце концов плотину прорвало. Яркая книжка с нарядными картинками о его браке становилась мрачнее с каждой новой страницей, которую он переворачивал. Но не черной, а серой, давяще серой. Он говорил о вещах, для Аниты совершенно чуждых, – например, надо ли сохранить квартиру в Квинсе или переехать к родителям Лесли в Покипси. О свинке, мигрени, взаимном непонимании. О молчании за столом и отчуждении в постели. Это не вина Ральфа, думала Анита, но и не ошибка Лесли. Он просто слишком рано взял на себя слишком большую ответственность. Он вырос благодаря своей работе, его горизонт расширился, а Лесли так и осталась простушкой из Покипси. Она не имела ничего против старомодного брака, ей не хотелось строить карьеру, она не возражала против графика мужа. Но ограниченный мир Лесли теперь казался Ральфу слишком скучным. Анита считала, что нужно несколько раз расстаться, прежде чем поймешь, кто ты на самом деле. О расставании не могло быть и речи, возразил Ральф, из-за детей.

– Ты все еще любишь ее? – спросила Анита.

– Я не знаю, – ответил он. – Мы друзья, понимаешь?

– Да.

Нет, Анита не понимала. Да и как она могла? Ее мир, ее опыт были совсем иными. Именно это привлекло Ральфа. В Аните была светскость, элегантность, которых ему не хватало в Лесли, а еще ее окружала аура вечной молодости, соблазн того, что можно начать все сначала.

В какой-то момент они обнаружили, что занимаются любовью.

Для Аниты это было проще, чем для Ральфа. Так она думала. Он был не первым ее мужчиной с обручальным кольцом. Она даже не просила, чтобы он его снимал, когда они встречались. Женатые мужчины безопасны. Женатые мужчины оставались женатыми. Им хотелось снова быть завоевателями, они были щедры и всегда чувствовали вину за то, что женаты. Аните надо было лишь искусно скрывать, что ее, вообще-то, все устраивает. Женатый мужчина показывал только свою лучшую сторону. Худшая доставалась жене.

Ральф все чаще и чаще летал в Германию. Они ходили по джаз-клубам на Репербане. Катались на лыжах на берлинском Тойфельсберге, под американской радиостанцией перехвата. Стояли у киоска с карривурст [83], пили колу и наблюдали за прохожими, отгадывая, кто из них шпион. В присутствии Ральфа все было предсказуемо. С ним, думала она, я не боюсь упасть. Что-то внутри нее, что всегда было напряжено, расслаблялось. К ее собственному удивлению, она наслаждалась тем, что ей не хотелось убежать. Возможно, потому, что они оба от чего-то убегали. А может, и потому, что Ральф был совсем другим. В отличие от многих немецких мужчин в нем не было раздробленности. Цельная мужественность. Никаких лишних обдумываний, сомнений, только незамутненная уверенность в себе. Когда он рассказывал о войне – его отец в Нормандии, – то были истории о героях. Освободителях. Хороших парнях.

– А что твой отец? Он был нацистом?

– Я не знаю. Но он воевал против ваших, в Северной Африке.

– Ну, он был солдатом. Выполнял свой долг перед страной. Твое здоровье. За мир.

Никакого потрясенного молчания. Никаких обвинений. Оказывается, все может быть так просто.

На ее тридцатый день рождения он подарил ей билет в кругосветное путешествие. «Пэн Эм», первый класс, «боинг 747». Они сели на самолет в восточном направлении. Таким образом, прибавлялся целый день по сравнению с теми, кто остался дома. Франкфурт, Стамбул, Бейрут, Тегеран, Бомбей, Бангкок, Сайгон, Гонконг, Сидней, Окленд, Папеэте, Сан-Франциско, Нью-Йорк, Франкфурт. Впервые Анита оказалась в роли того, кого обслуживают в полете. Икра в «Пэм Эм» была, конечно, вкуснее, чем икра «Люфтганзы». Возможно, потому, что Анита сидела в ресторане на верхней палубе, а не выскребала тайком остатки из стаканчиков на камбузе. Они пили коктейли в баре, курили сигары и болтали с капитаном. Они катались на водном такси по Бангкоку, ныряли с рифовыми акулами на Таити и ходили на концерт The Who в Сан-Франциско. Все чаще и чаще Анита думала: «Мы могли бы остаться здесь». Но потом они снова отправлялись дальше, к следующей, еще более увлекательной цели, словно понимая, что феерия может закончиться в любой момент. Им было уже не двадцать лет. Все отношения стремятся к точке, когда им нужно дать название, а каждое название – это границы, оно включает одно и исключает другое.

В Нью-Йорке Ральф сказал:

– Я расстался с Лесли.

А потом, во Франкфурте, на прощанье:

– Я думал, ты будешь этому рада.

Почему он сказал об этом только в конце путешествия? Странно торжественно, на вершине Эмпайр-стейт-билдинг, как будто планировал сделать ей предложение. Может, он хотел вначале проверить, что с Анитой – это не просто легкомысленная связь? Он сказал про upgrade, переход в другую категорию, к прочным отношениям. Больше никаких пряток, никаких секретов.

Почему Анита чувствовала себя так неловко?

Сначала они некоторое время молчали, потом снова стали созваниваться. Их тянуло друг к другу. И Анита подозревала, что она боялась вовсе не прочных отношений. Но возможности потерять их.

Она поняла это в ту ночь, когда узнала о нападении в Риме. Отколовшаяся от НФОП группа устроила стрельбу в аэропорту, забросала зажигательными бомбами самолет компании «Пэн Эм», а затем угнала самолет «Люфтганзы» в Кувейт. Первая мысль Аниты была о Ральфе. К счастью, он летел на другом рейсе. Когда они снова увиделись, то буквально набросились друг на друга и не выходили из гостиничного номера два дня. С тех пор они официально были вместе.

Затем произошли три необычные вещи.

Во-первых, Ральф не делал ей предложения. Его развод был долгим и затяжным. Они спорили из-за денег и опекунства. Лесли перевезла детей в Покипси, а он оставил себе квартиру в Квинсе. Однажды он сказал, что в наше время мужчина не может позволить себе жениться дважды. Поэтому у Аниты не было причин убегать.

Во-вторых, Анита забеременела. Впервые. Несмотря на таблетки.

Вопреки всем статистическим данным.

И третье: когда она рассказала об этом Ральфу – по телефону; она в Париже, он в Тегеране, – он сделал предложение.

И она не убежала.

Не потому что она любила Ральфа больше, чем мужчин до него. А потому что все, случившееся вместе с ним, предлагало ей выход. Из жизни, с которой она уже не могла справиться самостоятельно.

По совету гинеколога ей пришлось отказаться от таблеток. Довольно скоро ее страх вернулся. Ральф отреагировал прагматически. Он обеспечит их обоих, сказал он, а через пару лет она сможет вернуться на работу. Аните совсем не улыбалась идея оставить полеты. Но какой у нее был выбор? Некоторое время Ральф летал между Нью-Йорком и Франкфуртом, затем продал свою квартиру в Квинсе и попросил перевести его в Германию. У «Пэм Эм» были короткие рейсы – в Берлин и обратно, дважды в день. Раз в месяц он навещал своих сыновей.

Они сняли квартиру во Франкфурте в районе Заксенхойзер-берг. Три комнаты в новостройке, новое здание, полоса воздушных подходов. Купили цветной телевизор. Незадолго до моего появления на свет Анита повесила занавески.

Как я думаю, день моего рождения был низшей точкой в жизни моей матери. Она никогда не говорила мне об этом, но было очевидно, кто виноват в том, что она потеряла свободу. У американцев есть подходящее выражение, being grounded, буквально – «быть приземленным», на деле – «находиться под домашним арестом». Она не была плохой матерью, вовсе нет, и ни в чем не обвиняла меня. Но ребенок же чувствует, когда оказывается не в том месте и не в то время. И это было моим основным чувством с тех пор, как я себя помню. Другие дети сразу оказываются в приготовленном гнездышке, а я сразу стала обузой для родителей. Позже мама как-то сказала мне, что я была «совершенно беспроблемной». Как будто это добродетель – если ребенок не может сказать, что ему нужно. Но я поняла это лишь много позже, когда ничего уже нельзя было поправить. Скажем так: я была тихим ребенком. Рано научившимся, как стать невидимым. Чтобы не усложнять и без того сложную жизнь мамы и папы.

С моим рождением в жизни Аниты появился еще и второй человек. Точнее, вернулся в ее жизнь. Моя бабушка. Сначала она отправила посылку с вязаными носочками, шарфом и джемпером. Потом получила разрешение на посещение и приехала на несколько дней. И когда она увидела, как сильно Анита страдает от того, что больше не может летать, то сказала, что может переехать во Франкфурт. Чтобы присматривать за мной. Анита вроде отказалась, но как-то неубедительно, поэтому бабушка подала заявление на выезд, ничего ей не сказав.

От моих ранних лет осталось мало фотографий, а когда я думаю о тех историях, которые мне рассказывали позже, я лучше всего помню одну. Итак: это история, а не само происшествие.

Это случилось где-то осенью. Мы с папой были на детской площадке. Я носилась, прыгала на кучу листьев. Отец сидел на скамейке и читал книгу. Вдруг появился этот странный человек. Никто не видел, откуда он пришел. В сером пальто, шляпе и очках. Слишком стар, чтобы быть папой с ребенком, слишком молод, чтобы быть дедушкой с ребенком. Я побежала и упала. Мужчина помог мне подняться. Улыбнулся и спросил, как меня зовут. Нина, ответила я, а тебя? Он смахнул влажные листья с моего пальто и погладил меня по голове.