Даниэль Шпек – Улица Яффо (страница 91)

– Ты ничего уже не можешь сделать, – сказал Ронни.

– Скорее всего, они просто испугались, что их во что-то втянут. Знаешь ли, если бы я нашел жучок в своей комнате…

– Она тебе все еще нравится, да?

– Я просто хочу сказать: их исчезновение не доказывает, что они террористы.

Ронни попросил его вспомнить, возможно, была какая-то деталь, которой он не придал значения. Мориц старательно припомнил каждую встречу. Но ни за что не смог зацепиться.

Вскоре открылись Олимпийские игры.

Далее в дневнике следовали шесть пустых страниц. Мориц не написал о теракте ни строчки. Но он оставил место, как будто хотел заполнить его позже, когда сможет выразить это словами. Затем, в конце тетради, еще две исписанные страницы. Строчки торопливые, скачущие, как если бы он писал в поезде или самолете.

18 сентября 1972 года

Неожиданный телефонный звонок в семь утра. Это Амаль. Из телефона-автомата в аэропорту Мюнхена. Говорит, что хочет попрощаться.

Я спрашиваю ее, где она была все это время.

У друзей, отвечает она.

Сегодня ночью немецкая полиция арестовала там ее, Халиля и Шауки. Их депортируют в Бейрут.

– Почему?

– В решении говорится… подожди… «Ваше пребывание представляет угрозу для внутренней и внешней безопасности Федеративной Республики Германия…»

– Но ты же не имеешь никакого отношения к теракту… Да?

– Почему ты спрашиваешь об этом?

Она возмущена. Я не отвечаю.

– Ты ведь тоже не имеешь к этому никакого отношения, – спрашивает она, – да?

Яд недоверия.

– Можно предотвратить депортацию. Я найду тебе адвоката. Я приеду в аэропорт.

– Поздно. Меня уже зовут на рейс.

– Подожди! Как твой ребенок?

– Я его уже чувствую… Пинается.

– Халиль с тобой?

– Да, со мной. Пока. И спасибо.

Разговор обрывается.

Ронни пытается оперативно вмешаться, но самолет уже в воздухе. Никакой информации от немецких властей относит. косвенных доказательств. Депортированы сотни арабов. Очевидно, Германия хочет решить этот вопрос как можно быстрее и без лишней шумихи.

21 сентября 1972 года

Посадка в аэропорту Тель-Авив-Лод в 20:30. Без происшествий. На мои записи на таможенном досмотре внимания не обратили. Уничтожу их после дознания. Они нужны мне, лишь чтобы пробудить воспоминания относит. мучительного вопроса – не упустил ли я чего-л. Все оперативные данные, по-м., сделаны добросовестно и в меру моих знаний. Мне стыдно. И надеюсь, Ронни простит меня.

Пусть другие выносят обо мне решение.

Глава

48

Элиас смотрит в пустоту. Я закрываю тетрадь. У меня противоречивые чувства. С одной стороны, я наконец заглянула внутрь моего деда… но теперь у меня к нему еще больше вопросов. Дождь прекратился. Элиас встает:

– Простите меня.

Он идет в сад. Растерянная Жоэль тянется за сигаретами. Я открываю свой чемодан и достаю копию завещания, которую дал нам Каталано. Там черным по белому написано:

Элиас Бишара, рожденный 28 февраля 1973 года в Бейруте.

Он был зачат в Германии. Депортирован в утробе матери. И Мориц не является его биологическим отцом.

– Он, должно быть, усыновил его. Как и тебя.

Жоэль молча смотрит в окно, как он стоит там, в саду. Из кустов к нему подходит кошка, он берет ее на руки и гладит по мокрой шерсти. Впервые я чувствую, что Жоэль по-настоящему сочувствует ему. Она вытирает слезу.

Мы выходим к нему. Кошка спрыгивает с его рук и исчезает за деревьями. Некоторое время мы стоим рядом, не глядя друг на друга. Влажная земля под ногами и очищающееся небо с тающими облаками.

Жоэль улыбается ему. Он отвечает тем же. Без намека на сарказм.

– Ты думаешь, твоя мать там была? – спрашивает Жоэль.

– Ты про Мюнхен в семьдесят втором?

– Да.

– Я часто задавался этим вопросом. Но когда я повзрослел, чтобы понимать связи… спросить уже было не у кого.

Элиас смотрит на мокрые кусты, с которых капает вода.

– А моя мать там была, – говорю я.

Глава

49

Попытка убежать от боли только усиливает боль.

Анита в очереди красивых женщин. Анита в желтом мини-платье с синей сумочкой. Анита вместе с подружкой Хайке, которая нервно переминается с ноги на ногу. Другие стюардессы перешептываются, проверяют в зеркальцах макияж, снова и снова пудрятся. Возьмут только лучших. Анита в ее туфлях-лодочках совершенно расслаблена. Она знает, что ее выберут. Затем она входит в комнату, где ее ждут двое мужчин и женщина из Олимпийского комитета, садится на свободный стул, кладет ногу на ногу и рассказывает о себе, на четырех языках.

Так она мне рассказывала. Моя мать. Такой я ее себе представляю. Такой она выглядела на фотографиях того времени. Во всяком случае, до теракта.

Это было хорошее время, говорила она. Нет, правда. Хорошее время. Ну да, были Баадер и Майнхоф. Холодная война. Джими Хендрикс, Дженис Джоплин и Джим Моррисон умерли от передозировок. Но Анита разобралась, что газеты рассказывают только плохие новости, поэтому их лучше не читать. Это только портит настроение.

Вечером после собеседования Аните и Хайке позвонили в их гостиницу «Холидей Инн». Хайке не прошла, Анита прошла. Объяснение? Никакого.

– Тебе просто всегда везет, Анита.

Ирония заключалась в том, что это Хайке мечтала работать хостес на Олимпиаде. Но не решалась идти в одиночку и поэтому уговорила Аниту присоединиться. Ну и ладно! Анита и Хайке отправились в центр «Швабилон», чтобы потанцевать и выпить, и Хайке утешилась с каким-то усачом, у которого было достаточно кокса на двоих. Анита вернулась в гостиничный номер одна, наслаждалась тишиной и смотрела в окно. Огни новой Олимпийской башни вспыхивали на фоне ночного неба. Как обещание хорошего будущего. Работа на Олимпиаде не только лучше оплачивается, но и станет приятной переменой. Пять недель жизни и работы в одном городе, без смены часовых поясов и джетлага. Она надеялась, что что-то внутри нее успокоится.

Рядом с кроватью, со стороны Хайке, лежала пластиковая коробка с таблетками. Хайке доверилась только Аните, «Люфтганза» не должна была знать об этом. Стюардесса, которая боится летать, – звучит как глупая шутка.

– Если бы ты знала, сколько пилотов глотают эту дрянь, – сказала Хайке.

– Просто не надо смотреть новости, – ответила Анита.

С этого все и началось. В прошлом Хайке была похожа на Аниту. Турбулентность, смена часовых поясов, изменение климата – ей все было нипочем. В их работе ничего не изменилось. Зато в ее голове.

Анита очень ясно помнила тот момент, когда все началось. 12 сентября 1970 года. Они вместе были на пересадке в Лос-Анджелесе. Вся команда сидела в баре и смотрела в маленький телевизор.

Три самолета в иорданской пустыне. Жара, от которой рябит в глазах. Бредут верблюды. И весь мир устремил туда свои камеры. Сюрреалистические картины. Дамы в летних платьях спускаются по трапу. Партизан в палестинском платке подает им руку. Пилот раздает дамские сумочки. Под фюзеляжем выстроились чемоданы. Сотни пассажиров, и все удивительно расслабленные. Белокурая девушка улыбается в камеру. Всех посадили в автобусы и повезли по засыпанной песком взлетной полосе – в желтое ничто. На одном самолете было написано «PFLP», Народный фронт освобождения Палестины, и что-то про Израиль. Анита в жизни не слышала ни о каких «палестинцах».

Потом они взорвали несколько пустых самолетов. Сначала британский, British Overseas Airways Corporation. Потом американский, Trans World Airlines. И в конце – швейцарский, Swissair. Черный дым над пустыней.

В тот вечер Хайке постучалась в комнату Аниты. Потому что не могла уснуть. И тогда она впервые заговорила об этих таблетках. Она знала пилота компании «Пэн Эм», который принимает лекарство регулярно. И всегда в хорошем настроении. И даже в случае угона самолета наверняка сохранит спокойствие.

– С нами этого никогда не случится, – сказала Анита.

– Это может случиться с каждым, – возразила Хайке.

– Ну и какова вероятность? Одна на сто тысяч? У тебя больше шансов подхватить грипп или герпес.