Даниэль Шпек – Улица Яффо (страница 90)
– В первые годы вы с Халилем можете помогать друг другу. И потом, есть ясли. Разные формы общежитий. Сейчас столько всего нового.
Он подождал ответа и, поскольку она и не согласилась, и не возразила, добавил:
– Я думаю, вы были бы хорошей матерью.
Повернувшись к ней, он увидел, что она плачет.
– Знаете, я по пять раз передумывала каждую мысль. Последние несколько ночей я совсем не сплю.
– Простите. Я не хотел вас задеть.
Амаль прислонилась головой к стеклу, по которому хлестал дождь. Она похожа на француженку с фотографии, подумал Мориц. Только без солнечного света.
– А что, если я умру, – сказала она.
Мориц оторопел.
– Я не хочу, чтобы мой ребенок рос без матери.
– Почему вы должны умереть? Вы молоды.
– И что? Моей матери было всего тридцать шесть, когда она умерла.
– Но… то был сорок восьмой год, это чрезвычайные обстоятельства.
– Сорок восьмой так и продолжается.
В этот момент Мориц почувствовал в Амаль нечто такое, что потрясло его, – несмотря на все различия, она остро напомнила ему Ясмину, в точности то же чувство экзистенциальной незащищенности и неуверенности.
Они молча ехали под дождем, пока не добрались до клиники.
Это оказался не какой-то сомнительный врачебный кабинет в подвале, а белая вилла в солидном районе Богенхаузен. Мориц открыл бардачок и достал конверт с деньгами. Амаль положила его в сумочку и собралась вылезти из машины.
– Подождите, – удержал он ее.
– Почему вас так волнует, что я делаю с ребенком? – резко спросила она. – Это
– Потому что у меня есть дочь, с которой тоже собирались такое сделать.
Как только эти слова вырвались из него, он сразу пожалел об этом. Ни в коем случае нельзя было опять показывать свое лицо. Амаль была удивлена.
– Но вы же говорили, что у вас нет детей?
– Она приемная. – Он обрадовался, что объяснение правдивое. – Но я люблю ее как собственного ребенка. И когда я представляю себе, что она могла не родиться…
Амаль отпустила ручку дверцы.
– А что произошло?
– Я познакомился с ее матерью, когда та была беременна. Она была очень молода. Отец ребенка оставил ее. И… родители повезли ее к врачу… – Он указал на белую виллу под дождем: – К такому же. Когда они вместе вышли из машины, она убежала. Она решила родить ребенка вопреки всему.
– А вы?
– Я был другом семьи. Присутствовал при родах. Наблюдал, как малышка растет. И в какой-то момент стало ясно, что мы – родные.
Амаль явно тронул его рассказ.
– Тогда это было очень непростое решение. Но эта девочка стала самым важным человеком в моей жизни.
Дождь бил по окнам. Возведя стену воды между ними и миром.
– Когда я был молодым, я полагал, что в жизни бесконечно много возможностей. Если одна дверь закроется, то откроется другая. Но на самом деле жизнь состоит всего из нескольких мгновений, в которые все и решается. И ничего больше. И понимаешь это, только оглядываясь назад. Именно такой момент сейчас.
Амаль беспокойно раздумывала.
– Когда ваша мать была беременна вами, в Яффе… если бы она знала, что умрет так скоро, она решила бы не рожать?
– Нет, никогда.
– И вы все равно добились многого, сами. Я очень хотел бы защитить свою дочь от всего, что потом случилось. Но это невозможно.
Амаль боролась с собой. Потом открыла дверцу и вышла из машины. Мориц сказал себе, что не имеет права останавливать ее. Сквозь завесу воды Мориц увидел, что она неподвижно стоит возле машины, под проливным дождем. Взяв зонт, он вылез и раскрыл зонт над ее головой. Она шагнула к нему, встала так близко, что он почувствовал тепло ее тела. Он инстинктивно обнял ее, и она положила голову ему на плечо. Так они простояли несколько минут, а тяжелые капли били по асфальту вокруг их ног. Внезапно дождь начал стихать. Небо посветлело, дробь по асфальту становился все тише, и вот уже густо капало только с деревьев. Амаль отпрянула от Морица, но теперь все было иначе. Они оба чувствовали это, хотя не произнесли ни слова. Амаль встряхнула рукой мокрые волосы, а Мориц убрал зонт. Потом они сели в машину.
– Я голодна, – сказала она.
И улыбнулась, так что он почувствовал и ее ранимость, и ее желание жить. Как бы ему хотелось снова стать таким же молодым.
Амаль ела так, словно три дня постилась. В первой же булочной она заказала крендель с маслом, шоколадный рогалик и булку с паштетом и соленым огурцом. Она настояла на том, чтобы пригласить Морица, и расплатилась одной из купюр в сто марок, которые принесла для доктора. Под конец они отправились в кафе-мороженое, где она заказала вафли с клубникой, лимоном и миндалем. В мокром тротуаре отражалось солнце, пробившееся сквозь облака. Им не хотелось расходиться по домам, поэтому они сели в «ситроен» и поехали за город. О ребенке они больше не говорили, он просто был теперь с ними. И любой, кто увидел, как они гуляют вдоль пшеничного поля, принял бы их за отца и дочь, а может, и за влюбленную пару, кто знает.
Ранним вечером Мориц отвез ее обратно в студенческий городок. Он высадил ее около метро, чтобы никто из знакомых не увидел их вместе. Ничего не произошло, и никто никогда об этом не узнает. Самые прекрасные моменты, подумал Мориц, спрятаны в промежутках.
– Вы должны стать крестным родителем, – сказала Амаль. – Вы согласитесь?
Мориц покраснел.
– Да. С удовольствием. Но вы должны спросить Халиля.
Амаль кивнула.
– Когда вы ему об этом расскажете?
– Не говори мне «вы». Это как-то странно.
Она улыбнулась. Он протянул ей руку:
– Мориц.
– Амаль.
Она быстро и нежно поцеловала его в щеку и выбралась из машины. Перед тем как закрыть дверцу, она наклонилась и сказала:
– Ты должен снова жениться. Ты был бы хорошим отцом.
Когда Мориц ехал домой, его накрыло какое-то удивительное чувство. Это была не влюбленность, а нечто более глубокое, что вновь соединило его с потоком жизни. Ему было позволено помочь, находиться рядом с кем-то. И сам факт его присутствия изменил ход вещей.
Вечером Мориц даже не стал включать телевизор. Впервые за очень долгое время он проспал всю ночь, не просыпаясь. Реальность настигла его, когда на следующее утро он раскрыл газету. Это была всего лишь небольшая новость в международном разделе, но он сразу понял, что она потрясла мир Амаль. Гассан Канафани, палестинский писатель, журналист и член Народного фронта, погиб в Бейруте от взрыва бомбы в его машине. Вместе с семнадцатилетней племянницей, на глазах у жены и детей, – примерно в то время, когда Мориц и Амаль тоже сидели в машине. Канафани, пробудивший Амаль в кафе у Азиза, дожил всего до тридцати шести лет. Как мать Амаль.
Моссад, как и всегда, не опроверг своей причастности к взрыву и не подтвердил. Но всем было ясно, что Лод не может остаться неотомщенным. Согласно правилам игры на Ближнем Востоке, столь же очевидно было, что Народный фронт должен отомстить за Канафани. Мориц позвонил в книжный магазин и спросил, есть ли книги Канафани. К сожалению, немецких переводов нет, сказал продавец, но можно заказать английское издание одного из его самых известных романов.
– Как он называется?
– «Возвращение в Хайфу». Хотите, я прочту вам краткое содержание?
– Нет, спасибо. Не надо. До свидания.
Мориц поехал к Ронни, который сразу же затащил его в свой кабинет. Отдел прослушки только что сообщил ему, что, узнав о гибели Канафани, Амаль и Халиль бросилсь обшаривать свои комнаты в поисках жучков. И записи внезапно прекратилась.
Мориц позвонил в общежитие имени Макса Каде. Студент, который подошел к телефону, сказал, что Амаль нет. И Халиля в его комнате тоже не было. Мориц решил поехать туда. Он встретил студентку, рассказавшую ему, что этим утром Амаль, Халиль и Шауки сложили вещи в машину. И исчезли. Дверь в комнату Амаль была открыта, она забрала всю одежду и все книги, только плакаты остались висеть на стене. И карта.
– А вы кто ей? – спросила студентка.
– Друг, – ответил Мориц. – Вы знаете, что Амаль беременна?
– Да. Они отмечали это вчера вечером, Халиль и Амаль. Я была так рада за них. Ничего не понимаю…
– До свидания.
Мориц заглянул в столовую, съездил на площадь Мюнхенской свободы, в кафе на Тюркенштрассе. Но Амаль нигде не было. Уже начались каникулы между семестрами, поэтому в аудитории можно было не соваться. Он поспрашивал студентов, но никто не знал, куда они уехали. А может, кто-то и знал, но скрывал.