Даниэль Шпек – Улица Яффо (страница 84)

– Поедешь учиться в следующем году.

– Я не выберусь отсюда, папа.

– В чем они тебя обвиняют? Солдаты должны стоять перед судом, а не ты! Они пришли к нам с оружием! Ты поступил как мужчина!

– Я стрелял в солдата.

– И что? Если бы молодой человек пришел с миром, мы бы продали ему баклаву.

– Ах, папа. Здесь нет справедливости.

– Я дойду до Леви Эшколя, – сказал отец. – Ты поедешь в Канаду и получишь диплом!

Но Джибриль лишь покачал головой. Он наклонился к решетке:

– Папа! Послушай. У нас мало времени. Ты должен изменить план. Пусть Амаль учится.

Мы онемели.

– Ни за что, Джибриль, – сказала я. – Ты не должен сдаваться! Иначе все было напрасно.

– Амаль выйдет замуж, – сказал папа, – и у нее будут дети.

– Я в тюрьме, а Амаль на кухне? Разве ты сам не говорил, что нашему народу нужны люди с мозгами? Посмотри на Сопротивление: там все – врачи, инженеры, учителя.

– Но это я говорил тебе, мой сын! Чтобы однажды у тебя была жизнь лучше моей.

– Когда я выйду отсюда, иншаллах, то буду работать с тобой в магазине. Из Амаль получится хороший врач, правда?

Я была тронута, но не могла согласиться. Джибриль посмотрел на меня и прошептал:

– Ну ты же меня понимаешь? Мы покажем им, что они не смогут нас сломить. Если меня посадят, значит, учиться будешь ты. Вместо каждого, кого они убивают, придет другой. Нас много. В этом наша сила.

– Нет! – сказал отец.

Джибриль все смотрел мне в глаза:

– Сделай это для Башара.

Я ощутила озноб. Как будто Башар внезапно оказался рядом. Наш старший брат, в тени которого мы жили со времен Лидды. Даже папа молчал.

Наше время истекло.

– Да пребудет с вами Господь, – сказал Джибриль.

Я встала. Положила ладонь на решетку. Джибриль прижал к ней свою.

– Я вытащу тебя, – прошептала я. – Обещаю.

На обратном пути отец не произнес ни слова. О грязную решетку между нами и Джибрилем разбилась мечта. О том, как его сын возвращается домой с дипломом. Я взяла его за руку:

– Я останусь с тобой, папа.

Он крепко сжал мои пальцы, неотрывно глядя в окно. Мимо проплывали оливковые деревья. Разве мог он отказать желанию Джибриля? Если бы он сказал «нет», то лишил бы сына надежды, которая нужна ему, чтобы выжить. А я? Я была воплощением этой надежды. Как мое имя. Мактуб, говорим мы по-арабски, так предначертано.

Буду ли я счастлива, если он отправит меня за границу? Это тяжелое бремя ответственности. Если я буду учиться, то сделаю это для всех. Для нашей разбитой семьи. Для нашего униженного народа. Мне нельзя потерпеть неудачу. А когда я вернусь, мне придется зарабатывать на хлеб.

Потом я подумала о Сами. Я любила его.

Бабушка обняла меня и сказала, что нам всем приходится чем-то жертвовать. Она была бы счастлива, если бы я училась, однако уже слишком поздно. После учебы мне будет слишком много лет, чтобы пускать корни, – под этим она подразумевала «создавать семью». И вообще, учеба стоит немало денег. Кто будет платить за это? Отец молчал, не произнес ни слова. Матери не принято возражать. С угрюмым лицом он сидел на диване и выглядел ужасно старым в сумеречном свете. Как я могу оставить его одного?

Я снова увидела нас на крыше, между простынями и пулями.

Крик Джибриля: беги!

Мысль, бьющаяся в мозгу: останься с ним!

И ноги, которые бегут. Быстрее, чем мои мысли.

По улицам эхом разносился призыв муэдзина к вечерней молитве. Свет над Вифлеемом постепенно исчезал. Становилось прохладно. Я пошла на рынок за продуктами для ужина. Мысль об отъезде казалась предательством. На площади перед церковью Рождества Христова стояли солдаты с автоматами. С проклятием я миновала их. Я чувствовала их взгляды на своем теле.

Маленькая церковная дверь была открыта. Чтобы войти, нужно пригнуться. Внутри было удивительно спокойно. Пахло ладаном. Старушки сидели на деревянных стульях и бормотали молитвы. Четками вы Палестину не освободите, подумала я. Сквозь высокие окна падал тусклый свет сумерек, безмолвная пустота заполняла пространство. Иногда я приходила сюда за утешением. Я разговаривала не с Богом, как другие женщины, а с мамой. Иногда, в хорошие дни, она отвечала мне. Я встала между старыми колоннами, под золотые лампы, которые свисали с неба, как капли росы. Послания на тайном языке. Я чувствовала себя защищенной. Эти древние стены выдержали всех завоевателей.

Я смотрела на мозаику, где была изображена Мариам с маленьким Иссой. Он лежал в ее руках, как в колыбели. Смогу ли я дать своим детям такую любовь? Я бы все отдала за возможность спросить сейчас у мамы, каково ей было, когда на свет появился ее первенец. Чувствовала она радость или страх.

Когда у меня родится дочь, я назову ее Мариам. Что ты об этом думаешь, мама?

Я не услышала ответа.

Разве ты не рада, что я стану мамой, мама?

Ничего, кроме тишины.

Я спустилась в грот Рождества Христова. Там было еще прохладнее. Еще темнее. Еще молчаливей. Я опустилась на колени перед серебряной звездой на мраморном полу. Если существует пуп мира, то это он. Почему я этого не чувствую? Я попыталась представить себе этот грот две тысячи лет назад, до того, как над ним построили церковь. Что чувствовали Мариам и Юсеф ночью в холоде со своим новорожденным? Если забыть о звезде и ангелах. Забыть о трех царях с их золотом, ладаном и миррой. Мариам и Юсеф, вероятно, не имели ни малейшего представления о том, что станет с их маленьким Иссой. Переживет ли он зиму. Они думали о том, где им взять кусок хлеба на следующее утро.

Можно мне быть счастливой с Сами, мама?

Эта проклятая тишина.

Вдруг я почувствовала, что молчит не мама, а мое собственное сердце. И дело было не в Сами. Я поняла, почему для папы решение Джибриля показалось предательством.

Дело было, как всегда, в Башаре. В той пустоте, которую мы пытались заполнить, словно наливали воду в разбитый таз, из которого она все время вытекала. Если Джибриль не займет место первенца, он предаст наследие Башара. Смерть первого сына в рядах Сопротивления станет бессмысленной, если оставшийся будет всего-навсего продавать пахлаву. Так и я, уехав в Иорданию, чтобы стать матерью, тоже предам Башара. Значит, все в нашей семье бросили свою страну. Ради скромного личного счастья. Хотя прямо сейчас под ударом само наше существование. У нас не было права так поступать. Страна – наша мать. Она кормила нас на протяжении веков. Ты не можешь бросить мать в беде.

Что мне теперь делать, мама?

Иди своей собственной дорогой!

Я была поражена, услышав ее голос. Ясный и любящий.

Но что это значит?

Мы же должны держаться вместе, мама!

Чтобы держаться вместе, вы не можете оставаться вместе.

Я почувствовала, как в самой глубине меня что-то пришло в движение. Я теряла равновесие. Я никогда не считала себя надломленной личностью. Но сейчас я оказалась на перепутье двух идентичностей. И мне надо было быстро сделать выбор. Одна Амаль следовала по знакомому пути, который женщины проходили на протяжении веков. Другая Амаль пережила политическое пробуждение. Когда я читала книги, которые давал мне Азиз, мне казалось, что это вещи второстепенные. Хотя они повсюду уже давно стали самыми главными. Хотелось мне того или нет. Это был уже не вопрос знания, а вопрос деяния. Мы сможем снова вести нормальную жизнь только тогда, когда освободимся. Как я могу иметь сейчас детей?

Но Палестине нужны дети. Разве не так, мама?

Ты – дитя Палестины.

Как мы можем освободить Палестину, если мы уезжаем в эмиграцию?

Палестина в тебе. Освободи себя. Все остальное придет.

Я огляделась. Тишина вдруг наполнилась жизнью. Я встала, поднялась по лестнице в церковный неф, и меня охватило чувство, которое считала утраченным: я дышала свободно. Впервые с тех пор, как нам пришлось покинуть Яффу, мой горизонт больше не сужался, а расширился. Я была только в начале своего пути.

Остальное было легко для меня, хотя для других это было трудно. Я знала, что делать. Я пошла к священнику. Наш разговор длился три минуты, за которые моя жизнь изменилась.

Дома папа и бабушка уже сидели за столом и доедали вчерашние остатки. О продуктах я совсем забыла.

– Сядь, – сказал папа. Словно собирался мне что-то сказать.

Я ничего не хотела слушать. Я объяснила, что решила не выходить замуж за Сами. Уже одно это было вызовом для отца. Что так решила я сама. Я ждала его возражений. Бабушка была потрясена:

– Ты с ума сошла?

Отец спокойно наблюдал за мной. Ждал. Это встревожило меня. Тогда я сказал, что Джибриль прав. Одному из нас нужно поехать учиться за границу.