Даниэль Шпек – Улица Яффо (страница 83)

Я втайне размышляла, не переехать ли мне в Карамех вместе с папой и бабушкой. В Иордании мы были бы в безопасности. Но я не успела даже заикнуться об этом, папа словно прочитал мои мысли.

– Я скорее умру, – объявил он, – чем покину Палестину. Они перенесут меня через Иордан только мертвым.

Сопротивление было делом чести. Но за это приходилось платить. Единственный способ сохранить достоинство – это говорить «нет», но тогда ты больше не видишь будущего. Для тебя не существует «да». Единственным светлым пятном был Джибриль. Мы собрали все, какие имелись, деньги ему на билет до Канады и купили крепкий американский чемодан. Он попрощался со своими друзьями.

А потом пришло известие, что арестовали дядю Азиза. Вероятно, стало известно, что в его кафе встречались участники Сопротивления. Возможно, один из молодых людей, собиравшихся у него вопреки запрету на собрания, оказался шпиком. Или просто разболтал, напившись. Нам рассказали, что Азиз сидел с несколькими молодыми людьми незадолго до полуночи, несмотря на комендантский час. Они обсуждали его книги. Когда гости разошлись по домам, Азиз остался в кафе, открыл бутылку арака и поставил пластинку. Национальный гимн Египта. Ворвались солдаты, швырнули пластинку на пол, сорвали со стены портрет Насера в золотой рамке и велели Азизу плюнуть на него.

– Go home, – сказал им Азиз.

Потом они подрались.

Никто не знал, куда его увезли.

Я чувствовала себя потерянной. Дядя Азиз давал мне книги, открывшие для меня окно в мир. Нужные не для школы, а для жизни. Он не всегда был прав, но никогда и никому не позволял затыкать себе рот, и я ему благодарна за этот урок. Без него, дававшего Сопротивлению голос, среди нас возникла мучительная пустота.

На следующее утро мы стояли возле кафе Азиза и смотрели на разрушения. Стулья и столы опрокинуты, книги и журналы валяются на полу среди битого стекла. Стихи Махмуда Дарвиша, эссе Гассана Канафани. Солдаты вернутся и конфискуют все, чтобы использовать против него. Мы должны были спасти то, что можно спасти. Взяв по несколько книг, люди уносили их к себе домой. Мы с Джибрилем собрали пластинки. Папа сохранит их для Азиза. Я искала коробку, чтобы их сложить. И вдруг наткнулась под раковиной на пистолет. Осторожно вытащив его, я негромко позвала Джибриля.

Он тихонько присвистнул сквозь зубы, взял у меня пистолет и снял с предохранителя. Он знал, как им пользоваться.

– Что нам с ним делать?

Он сунул пистолет за пояс, под футболку:

– Пошли.

Мы схватили по паре пластинок и поспешили прочь. В конце улицы стоял блокпост. Двое солдат проверяли у всех сумки.

– Продолжай идти, – сказал Джибриль, – спокойно.

– Нет.

Я развернулась и потянула его за собой. Мы пошли обратно. Сзади раздались крики солдат.

Мы побежали.

Они за нами.

Мы побежали быстрее. Перед нами на улицу выехал джип. Выскочили два солдата. Они рванулись нам наперерез.

Мы свернули в переулок. Бросили пластинки и бежали изо всех сил.

– Выкинь пистолет, Джибриль!

– Нет! Беги!

Я дергала двери. Одна оказалась открытой. Мы шмыгнули внутрь. Столярная мастерская. Повсюду статуи Девы Марии. Увидев лестницу, ведущую наверх, мы бросились на крышу. Снизу уже доносились голоса солдат. Мы перепрыгнули на соседнюю крышу. На ветру развевалось постельное белье. Мы осторожно прошли между двумя рядами белья. Голоса смолкли. Слышно было только мирное трепетание простыней.

Было тихо. Слишком тихо. В Вифлееме никогда не бывает тихо. Джибриль достал пистолет.

Внезапно раздались выстрелы. Мы пригнулись, не понимая, откуда они. Еще одна очередь. Джибриль увидел что-то и выстрелил в ответ.

– Беги! – крикнул он.

– Нет!

Он снова выстрелил и оттолкнул меня.

В голове билось: останься с ним!

Ноги мои уже бежали. Быстрее, чем мои мысли. Я мчалась по крышам, перепрыгивала через стены.

Позади выстрелы.

Я же должна его защищать.

Но ноги продолжали бежать. Я спрыгнула в какой-то двор. И забилась под груду досок.

Домой я добралась невредимой. Но Джибриль исчез. Знакомый торговец видел, как солдаты затаскивали его в джип. Раненого, связанного, с завязанными глазами. Мы чуть не сошли с ума от страха. Папа приказал мне остаться в доме. К военным его сопроводил сосед.

– Куда вы его отвезли?

Военный пожал плечами. В тюрьму. Террорист. Молчи, не то сам туда попадешь.

Я лежала в постели и не могла спать. Перед глазами стояла эта чертова крыша. Простыни. Выстрелы.

Крик Джибриля: беги!

Мысль, бьющаяся в мозгу: останься с ним!

И ноги, которые бегут. Быстрее, чем мои мысли.

От Джибриля не было никаких вестей. Отец позвонил другу, который знал одну женщину-адвоката. Только она еврейка, предупредил друг. Главное, чтоб помогла, ответил отец. В качестве наказания военные на неопределенный срок закрыли нашу лавку. Мы провели демонстрацию протеста, вместе с некоторыми соседями. Нас арестовали за неразрешенное собрание и доставили к военному судье. Он приговорил к штрафу, который мы не могли заплатить, потому что у нас больше не было дохода. Отцу угрожали тюрьмой – если он не согласится сотрудничать с оккупантами как информатор. Он отказался. Нет. Куда вы увезли моего сына? Затем они отвели меня в сторону и сказали, что если я соглашусь информировать их, то они дадут визу Сами. Я отказалась. Нет. Где мой брат? Они сказали, что моя семья занесена в список. Спасибо за награду, ответила я.

Адвокат пообещала нашему другу найти Джибриля. Она даже сказала, что сделает это бесплатно. Она работала в правозащитной организации. А тем временем в университете Торонто уже начался семестр.

Я сидела в пустом кафе Азиза и разговаривала с Сами по телефону. Рассказала, что свадебное платье готово. Мы обсудили имена для наших детей. Он умолял меня приехать, пока меня не посадили. И прочитал стихотворение Халиля Джебрана.

Когда любовь манит, следуй за ней, Пусть даже пути ее трудны и круты. И когда она говорит с тобой, верь в нее, Пусть даже голос ее разрушает твои мечты, Когда северный ветер опустошает сад.

Затем мы сидели у нашего друга и говорили по телефону с адвокатом. Она действительно узнала, где находится Джибриль. В первой тюрьме – в Рамле – они его лечили, во второй – в Иерусалиме – допрашивали и, наконец, перевели в Наблус.

Адвокат смогла назначить для нас свидание. Наконец-то.

Папа поблагодарил ее. На иврите.

Мы поехали в Наблус на маршрутном такси, папа и я. Он надел свой хороший костюм, несмотря на зной. В городе пахло слезоточивым газом и жженой резиной. Атмосфера была напряженной. Колючая проволока, бетонные блоки, железные вышки, похожие на гигантских насекомых. Подъезжая к блокпосту, водитель бормотал суру из Корана. Солдаты приказали нам выйти, забрали наши документы и обыскали нас. Одного пассажира завели в джип с зарешеченными окнами, остальным разрешили ехать дальше.

Тюрьма была грозным сооружением времен Османской империи, позже использовалась британской, затем иорданской, а теперь израильской армией. Вокруг забор из колючей проволоки и сторожевые вышки. Скоро они покроют ими всю страну, подумала я. Почему вы так боитесь нас? У вас есть танки и самолеты. Это мы должны бояться вас.

Чужие руки ощупывали наши тела. Зарешеченные проходы, как будто мы животные в клетке. Автоматы в руках охранников, презрение на их лицах. У меня отобрали книгу. Я хотела передать Джибрилю книгу стихов Махмуда Дарвиша. Хлеб и кофе наших матерей. Другие посетители помогли мне поднять папу в коляске по лестнице. Затем мы вошли в длинную узкую комнату с зарешеченными окошками вдоль одной стороны. За окошками сидели заключенные. Джибриль оказался за последним. Бледный, измученный. На лбу и запястьях ссадины. Папа разволновался. Возблагодарив Господа за то, что Джибриль жив, он просунул пальцы между прутьями решетки, дотронулся до рук Джибриля. Я едва сдерживала слезы.

– Руки прочь! – рявкнул охранник за спиной.

Я села на ржавый стул.

– Как дела, милый?

– Не волнуйтесь за меня.

– Мы вытащим тебя, – сказал папа. – У нас есть адвокат!

Лицо Джибриля ничего не выражало. Я не хотела думать о том, что они с ним делали.

– Как бабушка?

– Хорошо, хвала Господу.

– Да благословит Господь ее руки.

Я не могла на это смотреть. Джибриль за решеткой, заперт как преступник. Отец спросил, в чем его обвиняют и когда состоится суд. Джибриль лишь коротко рассмеялся.