Даниэль Шпек – Улица Яффо (страница 81)
Пока не появились танки. Пока не начали падать бомбы. Пока не пришли вести о новых беженцах на дорогах. Израильтяне сбрасывали листовки.
Первые семьи принялись грузить матрасы на ослов и машины. Абу Сами открыл свой магазин, чтобы раздать беженцам еду. Его жена и Сами помогали ему. И в этом хаосе Абу Сами потерял самообладание. Как будто страх был волной, которая его подхватила. Наверно, из-за младшей дочери, у которой была болезнь почек. Каждые две недели ее нужно было возить на диализ. В Амман, в Иорданию.
Мой отец схватил Абу Сами за костюм в пылу спора. «На этот раз мы не должны убегать! – кричал он. – На этот раз мы должны остаться! Если я куда и пойду, то только на запад. В Яффу!»
Но мой отец проиграл битву за своего друга. Абу Сами вместе с женой и детьми забрались на перегруженный грузовик. Вслед за родственниками и соседями. В конце концов, это было всего несколько километров. Израильская пехота остановилась у реки Иордан; на восточном берегу находились иорданцы.
Уже сидя в грузовике, Абу Сами передал моему отцу ключ от дома.
А Сами? Он не мог бросить семью.
– Скажите Амаль, что я приеду в Вифлеем, – крикнул он, когда грузовик отъехал.
– Когда?
– Не волнуйтесь. Я приеду к вам, иншаллах!
Когда утром Джибриль с отцом вышли за дверь, в лагере было тихо, как в городе-призраке. Бесхозные козы и куры бесстрастно бродили под солнцем. Уже сейчас стояла удушающая жара.
Они решили отправиться в Вифлеем, к Амаль и бабушке. Надо было добраться туда до окончания войны. Больше всего Жорж боялся, что израильтяне снова объявят его «отсутствующим».
Джибриль толкал инвалидное кресло по дороге к мосту Алленби. На перекрестке с дорогой в Иерусалим всегда стояли общие такси или кто-то мог подвезти. Но сейчас там царил неописуемый хаос. Асфальт был разорван бомбами. Останки иорданских танков валялись вокруг, как разбросанные игрушки великана. Израильские танки и джипы перекрыли шоссе, ведущее в Иерусалим. Только пыльная дорога к мосту Алленби была открыта. Автобусы выгружали толпы палестинцев. Люди звали своих детей, стояли на жаре, толкались. Израильские солдаты, почти не говорящие по-арабски, совали им бумагу и ручки.
– Что здесь написано?
– Подписывай.
– Я не могу это прочесть.
– Подписывай!
– Эта бумажка ничего не стоит!
– Кем ты себя считаешь? Ты что, король Хусейн? Подписывай!
И они с ненавистью подписывали. Подписывали, чтобы им позволили перейти через Иордан. Они подписывались под тем, что никогда не вернутся.
Один дорожный знак указывал на Амман, другой – на Иерусалим. Мой отец ткнул в сторону, чтобы не смешиваться с потоком отчаявшихся людей, бредущих на восток к мосту. Но солдаты остановили их с Джибрилем.
– Идите в Амман! – крикнул один из них по-английски, указав винтовкой в сторону моста через Иордан. – А ну давайте!
Но отец упрямо направил свое кресло мимо солдата. Тот преградил ему путь. Старик в коляске против вооруженного мужчины. Джибриль встал перед отцом, защищая его.
– Куда вы идете? – крикнул солдат. Он был едва ли старше Джибриля. На нем были солнцезащитные очки.
– Автобус до Вифлеема, – тоже по-английски сказал Джибриль, указывая на автобусы.
Солдат покачал головой:
– Это поездка в одну сторону.
– Мы из Вифлеема.
– Дорога закрыта. Война.
– Нам надо домой.
– Это не моя проблема.
Отец взял Джибриля за руку и подтолкнул свое инвалидное кресло:
– Пойдем.
Джибриль последовал за ним, но солдат схватил его и пихнул в сторону толпы, идущей к мосту.
– Не трогай моего сына, – прошипел отец. – Кто ты такой?
Солдат поднял винтовку, чтобы ударить его прикладом по лицу.
– Нет! – крикнул Джибриль.
И тут мой отец дал себе пощечину. Потом еще одну.
– Кто дал тебе право бить меня? Единственный, кто может это сделать, это я сам!
И еще одну. Солдат в испуге отпрянул.
– Прекрати, папа! – кричал Джибриль. Ему было невыносимо смотреть на это.
И еще одну. Солдат решил, что старик сумасшедший. И отстал от них.
Им пришлось уйти с дороги, чтобы не наткнуться на солдат. Навстречу им шли беженцы.
– Откуда вы?
– Из Иерусалима, – отвечали беженцы.
– Вы должны остаться, – уговаривал их отец.
– Нет, и вы не ходите туда. Там стреляют, – возражали ему беженцы.
– Идем, Джибриль!
Джибриль толкал коляску по сухим полям. Ни единого дерева, которое бы отбрасывало тень. Гул самолетов и грохот взрывов. В какой-то момент у инвалидной коляски отломилось колесо. Джибриль пытался починить его, но тщетно. Отец проклинал Леви Эшколя и короля Хусейна. Джибриль взвалил отца на спину и двинулся дальше. Отец обхватил руками Джибриля за шею, а тот поддерживал его за ноги. Так они шли на запад, без воды, пока солнце не свалило их. Измученные, они опустились на сухую землю. Они вспоминали о лете 1948 года, как они несколько дней брели по жаре. Как тогда спустили мальчика на веревке в колодец и вытащили его. Как люди высасывали до последней капли влагу из его одежды.
Джибриль нес отца всю ночь. Они слышали выстрелы. Видели, как в темноте проезжают танки. На восходе солнца над оливковыми рощами разнесся призыв муэдзина. Они узнали церковные башни и минареты Вифлеема.
Улицы Старого города были пугающе пусты. Казалось, Вифлеем превратился в город-призрак. Отец и Джибриль в ужасе решили, что люди бежали и отсюда. Но потом увидели лица в окнах.
– Идите скорее домой! – крикнула пожилая женщина.
Был комендантский час. Никто не покинул город.
Мы с бабушкой выскочили из дома, заслышав крики соседей.
– Абу Башар вернулся! Хвала Аллаху!
Мы бросились в объятия друг друга прямо на пороге и обнимали их с такой силой, что Джибрилю пришлось опуститься на колени. Мы сидели на земле, обнявшись и плача. А потом укрылись в доме, пока нас не заметили солдаты. Мы дали им попить и поесть. Отец был слишком взволнован и не смог проглотить ни кусочка. Все это время он гладил Джибриля по голове, целовал его и плакал. Потом они рассказали, что произошло.
На стуле лежало мое почти готовое свадебное платье.
Военные джипы носились по пустым улицам. Мы слышали, как солдаты переговариваются по рации на иврите, и держались подальше от окон. Мы передавали еду с балкона на балкон. Мы объясняли детям, почему их не пускают на улицы. Мы тайно перебирались с крыши на крышу и обменивались новостями. Все знали истории беженцев 1948 года, но на этот раз, клялись мы друг другу, мы не позволим себя изгнать.
Но мы оплакивали Иерусалим. Они заняли Старый город, сердце Палестины с храмом Гроба Господня, Харам аль-Шарифом и Куполом Скалы. За одну ночь бульдозеры сровняли с землей марокканский квартал. На седьмой день Шестидневной войны, когда взошло солнце и пыль осела, жители Иерусалима увидели, что перед Стеной Плача, где раньше тесно стояли дома, лежит пустая площадь.
На Вифлеем опустилась свинцовая тишина. Комендантский час был не нужен, все прятались по домам от стыда. Неделю назад мы были гордыми, сплоченными арабами, а теперь нас отбросили в прошлое, какими были палестинцы на протяжении веков: под властью чужаков на собственной родине. Я винила себя за то, что не воевала вместе с федаинами. За то, что помешала Джибрилю воевать. Если каждый заботится только о крыше над своей головой, у нас никогда не будет государства, способного защитить наших людей.
Но в те же дни произошло и нечто удивительное: мой отец и мой брат снова разговаривали друг с другом. Как взрослые. Во время долгих ночей комендантского часа отец рассказывал нам о Яффе, о маминых праздниках и о нашем дяде, аммо Башаре. Как он сражался против англичан. Как отец стоял у могилы брата и поклялся назвать своего первенца в его честь. Джибриль внимательно слушал. Он впервые действительно слушал отца, не противореча ему. И тут папа разрыдался.
– Я должен был дать ему другое имя. Это имя стало его проклятием.