Даниэль Шпек – Улица Яффо (страница 71)

Орон видел, как Виктор вошел в открытую дверь сельской школы. Через мгновение донесся его голос.

– Пойдем, мама, – сказал он по-арабски.

Тишину прорезал выстрел, за которым последовал пронзительный крик. Орон вбежал в школу. В классной комнате стояла пожилая женщина в длинном платье, которая в ужасе закрывала лицо руками и кричала Ya Allah! Виктор лежал на полу перед доской. Тело его дергалось. Он скосил глаза, указывая влево, как бы предупреждая Орона. Через долю секунды Орон увидел мальчика. Спрятавшись за школьной партой, он целился в Орона из старой винтовки, которая была для него слишком велика. Детские глаза были расширены от страха. Орон выпустил по нему очередь, которая разорвала мальчику грудь. Женщина вопила как безумная. Орон наклонился к Виктору. Тот был еще жив. Глаза его были устремлены на мальчика, лежавшего с вывернутой шеей в луже крови. Виктор удивлялся, откуда вдруг появился ребенок. Почему его никто не забрал с собой. Почему так кричит женщина. Почему он больше не слышит Орона, склонившегося над ним. Где он вообще находится, и почему его жизнь сейчас заканчивается. Ведь они победили.

Морис смотрел из окна машины в никуда. «Богиня» стояла на заправке по дороге в Хайфу. Из соседней машины гремела музыка. Солдаты, для которых все позади. Они пели, хлопали в такт и пили пиво.

– Ты бы видел эти похороны, – сказала Жоэль. – Ему устроили почти что государственные торжества. Я и не знала, что он был знаком с таким количеством важных шишек.

Морису требовалось время, чтобы все осознать. Смерть всегда оставляет рану, а Виктора с Морисом столько всего связывало. Мальчик, не знавший Виктора, уничтожил жизнь, которую когда-то держал в руках Морис. Хотя он и не был сторонником мести, но, думая об этом мальчике, возникшем словно из ниоткуда, не чувствовал ужаса от мысли, что Орон застрелил его. Будь у Мориса выбор, он предпочел бы умереть вместо Виктора. Иначе какой был смысл в спасении его жизни тогда в Тунисе?

– Мактуб, – сказала Ясмина.

Это все, что она смогла сказать, оказавшись лицом к лицу с Морисом. Она была в черное платье, босая. За последние дни она постарела больше, чем за последние семь лет. Морис чувствовал себя крайне неловко перед соседями, сидевшими в гостиной. Старые друзья и незнакомцы. Он не знал, с какой стороны они появились. Горели свечи. Зеркало было завешено. На пианино стояла фотография Виктора. Не та, что снял Морис, а официальный военный снимок, на котором Виктор выглядел куда более серьезным, чем в жизни. Морис сел вместе с гостями, и Ясмина налила ему кофе. Одни уходили, другие приходили и приносили что-нибудь поесть. Вареные яйца, хлеб и бобы. С улицы доносилась веселая музыка. Когда кто-то собирался уйти, Ясмина просила его побыть еще немного. Она не хотела оставаться наедине с Морисом.

Так это тянулось несколько дней. Они обменивались лишь необходимыми фразами. Подглядывали друг за другом, избегали друг друга. Жоэль не могла, да и не хотела вмешиваться. Еще сложнее было с Альбертом и Мими, которые приехали вскоре после Мориса. Они спали в пансионе, а дни проводили в квартире. Мими взяла на себя домашнее хозяйство, что вызывало ссоры с Ясминой. Альберт закрылся от всех в молчании.

– Siete sfortunati, – сказала Мими.

Вы – несчастные. Для Пиккола Сицилии слово sfortuna имело более глубокое значение. Fortuna o sfortuna, удача или несчастье, происходили не случайно. Также они не зависели от усилий, которые прилагает человек, чтобы что-то сделать в своей жизни. Они были вложены каждому в колыбель как благословение или проклятие.

Мактуб.

Жоэль была рада отвлечься, когда Альберт попросил ее показать место, где умер Виктор. Если он увидит это своими глазами, то сможет понять – так он надеялся. Мими поехала с ними. Ясмина отказалась. Будь проклята эта деревня, будь проклята душа этого мальчика.

Рядом с шоссе стояли сгоревшие грузовики и танки. Но то были следы не этой войны. Они стояли здесь еще с 1948 года. Морис не заметил, как они пересекли «зеленую линию». Никто не проверял их пропуска. Они были не единственными на дороге в Иерусалим – половина Израиля отправилась посмотреть завоеванные территории. Чтобы сфотографироваться перед Стеной Плача. Помолиться у Гробницы патриархов. Купить сувенир на рынке в Иерихоне.

Уличные указатели все еще были на арабском и английском. Даже указатель на поворот в деревню. Но самой деревни больше не было. От нее остались лишь груды камней, из которых торчали сломанные ставни, обломки мебели и выкорчеванные деревья. Следы бульдозера в пыли. Пахло динамитом. На глаза попадались то детский ботинок, то гильзы от пуль и труп собаки. Камни молчали. Все это время Мими прижимала к лицу платок. Альберт первым вернулся к машине. Морис бесцельно бродил среди руин, а Жоэль наблюдала за ним.

– Хотите посмотреть на Иерусалим? – спросила Жоэль, когда они снова сели в машину.

– Нет, – ответил Альберт.

– Это недалеко.

– Я хочу домой.

Улица Яффо угомонилась. Морис стоял на балконе, курил и выдыхал дым в тишину. Весь вечер люди провели на улице и веселились. Жоэль вошла в гостиную и увидела его силуэт в лунном свете.

– Морис.

Ей казалось странным называть его так. Но она больше не могла сказать «папá». Услышав ее, он вернулся в комнату.

– Не можешь заснуть? – спросил он.

– Ты тоже?

Морис покачал головой.

Жоэль села за пианино, на котором стояла фотография Виктора. Взяла несколько нот. Начало Dormi bambina mia [68].

– Помнишь, как вы тогда затащили пианино в квартиру?

Он улыбнулся. Она вытащила у него изо рта сигарету, затянулась и вернула. Затем повернулась к пианино и снова заиграла. Спокойную, торжественную мелодию. И запела.

Иерусалим из золота, из бронзы и света, Я – скрипка для всех твоих песен.

Они пели эту песню в пустыне, когда солнце садилось за танки, на седьмой день. Они кричали во все горло. Их были сотни. Сейчас Жоэль пела совсем тихо. Как реквием.

Колодцы высохли, рынок опустел, и никто не приходит на Храмовую гору в Старом городе. В пещерах, в скалах воют ветры. И никто не спускается к Мертвому морю, по дороге в Иерихон.

Ясмина вышла из спальни в ночной рубашке. Через балконную дверь дул прохладный ветер. Жоэль продолжала петь.

Иерусалим из золота, из бронзы и света, Я – скрипка для всех твоих песен.

Жоэль пришлось остановиться, потому что голос подвел ее. Ясмина положила руку ей на плечо и начала подпевать.

Мы вернулись на рынок, к колодцу, к площади, Шофар зовет на Храмовую гору в Старом городе. Тысяча солнц светят из пещер в скалах. Мы спустимся к Мертвому морю, по дороге в Иерихон.

Жоэль тихо закрыла пианино. Морис сел на пол. Снаружи раздалось щебетание первых птиц. Пекарь открывал жестяные жалюзи. Ясмина опустилась рядом с Морисом.

– Не хочешь остаться здесь? – спросила она.

Он думал недолго.

– Нет.

Глава

39

– Твоя мама по-прежнему хотела, чтобы он вернулся? – спрашиваю я.

– Она никогда не закрывала для него дверь, – говорит Жоэль.

– А он?

– Все еще любил ее.

– Тогда почему он вернулся в Германию?

– Возможно, у него было задание, о котором мы не знаем.

Она разбирает фотографии на кровати. Складывает стопки, сортируя по годам и людям. Как будто это может дать ответ. У нас есть только предположения, намеки, но нет никаких доказательств, которые разрешили бы мои последние сомнения. Сама природа его возможной работы такова, что никаких письменных документов не существует, а если они и есть, то к ним нет доступа. Как бы мне хотелось, чтобы он был сейчас с нами и мы могли бы его обо всем расспросить. Никогда еще я не тосковала по нему так сильно. Никогда еще я не была так зла на него. Ты не оставил нам ничего, кроме чемодана, полного фотографий, и дома, полного вопросов.

– Каким он показался тебе тогда? Счастливым?

– Нет. Потерянным. Неприкаянным. Как бездомный. Я отвезла его в аэропорт и спросила, что он собирается теперь делать. В Германии. Он лишь сказал, чтобы мы не волновались. А в самом конце мы еще и поссорились.

– Из-за чего?

– Мы пили кофе в зале вылета, и… он говорил вещи, которые меня раздражали. Мы оба были на взводе. Знаешь… я тогда потеряла ориентиры. Весь Израиль праздновал победу, семья погрузилась в траур, а я? Была как под наркозом. После похорон Виктора я больше ни разу не плакала. Конечно, у нас с ним были непростые отношения, но почему же я не могла плакать, когда он умер? Что-то во мне изменилось. Мне нужно было с кем-то поговорить, с кем-то со стороны, как папá. Я надеялась, что он меня поймет. В конце концов, когда-то он тоже был солдатом. А потом не смог этого больше вынести. Но он вдруг на мои вопросы стал отвечать какими-то лозунгами. Как Виктор. Как говорили в армии. Но именно в них я начинала сомневаться.

– Что именно он сказал?

– Что гордится мной, что мы героически сражались, что этот блицкриг… Я не хотела слышать все это. По крайней мере, не от него. Я не гордилась собой.