Даниэль Шпек – Улица Яффо (страница 61)

Она почувствовала, что лучше оставить его одного. Потому что у него не было сил притворяться перед ней.

Глава

32

Подозревать, что жена тебе изменяет, – значит отправиться во времени назад. Вспоминать неважные мелочи, которые теперь обретают важность. Слово, взгляд, мимолетное прикосновение. Искать детали, которые ты проглядел. Тот момент, когда все началось. Внезапно все наполняется смыслом. И чем больше ты об этом думаешь, тем отчетливее все складывается в единую картину. А потом добавляешь новые детали, которые, возможно, произошли, а возможно, и не произошли.

И все равно ты еще не знаешь, правда ли это.

Ты не говоришь об этом ни с кем, тем более – с женой. Но мысли преследуют тебя днем и ночью. Начинаешь винить себя, искать причину – неверное слово, упущенную возможность, момент, когда любовь выскользнула из ваших рук, а вы и не заметили.

Но все равно ты еще не знаешь, правда ли это.

Ты то злишься, то грустишь. Прячась как идиот за деревом, смотришь на окно, за которым твоя жена лежит на кушетке доктора Розенштиля. Умирая от желания узнать, что она говорит ему сейчас. А когда она выходит из его дома, ты следуешь за ней, точно влюбленный дурак: на рынок, где она покупает овощи к ужину, к сапожнику, которому нужно отдать в починку развалившиеся туфли дочери. Тайком ищешь тетрадь, куда она записывает свои сны, но не можешь найти. А когда вы сидите вечером за столом и все как прежде, ты спрашиваешь себя, а вдруг тебе просто мерещатся призраки. Вдруг подозрение несправедливое, оно может разрушить все, а может лишь выставить тебя в смешном свете. Ночью лежишь рядом с ней, сходя с ума от желания, занимаешься с ней любовью, и она нежна, как обычно, и ты сходишь с ума, так и не зная, правда ли это.

А потом ты начинаешь ей врать.

– Морис? Чем обязан этой чести? – Виктор отступил от двери, впуская Мориса. – Где девочки? – спросил он.

– Дома.

Виктор жил просто, скудная случайная мебель, будто жилище временное. Место для ночлега, не более. Морис стоял в гостиной, избегая смотреть Виктору в глаза. На стене висело несколько фотографий. Виктор в форме Пальяма. Виктор в военной форме. И фотография из Яффы, которую сделал Морис. Они втроем перед «богиней».

– Послушай, Виктор. Мне неприятно об этом говорить, но… Кое-кто видел тебя. С Ясминой.

Так унизительно говорить это.

– Когда мы были в Яффе?

– Ты понимаешь, о чем я.

– О чем ты? Хочешь воды?

– Нет.

Виктор все равно подошел к холодильнику и достал бутылку с водой. Налил два стакана. Морис наблюдал за ним. Виктор не болтал как обычно, значит, в его голове идет работа. Виктор с улыбкой протянул Морису стакан.

– Ты же помнишь нашу первую встречу здесь. Я до смерти перепугался, когда тебя увидел. Но и обрадовался. Что ты жив. Ты не можешь себе представить, до чего я обрадовался.

– Лехаим! За дружбу.

– А потом… ты пообещал, что оставишь ее в покое.

– О чем ты?

Голос Виктора прозвучал раздраженно. Морис заставлял себя сохранять спокойствие. Ему не хотелось превращать Виктора в своего врага.

– Держись подальше от моей жены.

Как будто взорвалась бомба и оглушила всех. Морис буквально почувствовал тишину в комнате. Жалел ли он об этих словах? Нет, он даже ощутил облегчение.

– Кто тебе такое сказал?

– Кое-кто.

– Назови имя. Я поговорю с ним. Посмотрю ему в лицо. Я не позволю никому посеять раздор между нами.

Морис молчал. Виктор схватил его за руку:

– Морис! Я не хочу ее! Это приносит только неудачу, это sfortuna! Посмотри, как я живу. Я женат на моей стране. Когда моя страна идет направо, я иду направо. Когда моя страна идет влево, я иду влево. Нельзя служить двум богам одновременно!

Морис молча смотрел на него. Его молчание, казалось, испугало Виктора. Он заговорил почти умоляюще:

– Это твое воображение, Морис! Я рад, что у нее есть ты. Ты тот мужчина, который ей нужен!

Морис верил ему – и ненавидел себя за это. Что-то в нем хотело верить Виктору. Потому что иначе все, что произошло между ними, не имело смысла. Он залпом проглотил воду, ощутил, как холодная жидкость струится внутри него.

– Мы же друзья, Морис. Больше чем друзья. Ты мой брат!

Виктор обнял его. Это были теплые, искренние объятия.

– Мне нужно идти, Виктор.

Морис повернулся к двери. На прощанье спросил, возможна ли война – там, у Суэцкого канала. Виктор ответил, что ему не надо волноваться.

Морис испытывал странную радость от того, что Виктор все отрицал. Так они могли оставаться друзьями. Но с Ясминой все было иначе. Он больше не мог делить с ней постель, не сходя с ума от мыслей.

И однажды ночью он спросил ее. Они лежали в постели, готовые вот-вот заснуть. Морис чувствовал удивительное спокойствие. Ясмина подскочила в постели и принялась все отрицать. А потом скрылась в ванной. Она долго не возвращалась, и Морис все понял. Он встал, прошел в гостиную и включил радио. Открыл окно и посмотрел на улицу Яффо. Скоро война, сказал диктор, с египтянами. Ожидается мобилизация резервистов. Морис закурил. Когда Ясмина вошла в комнату, он увидел, что она плакала. В глаза ему она смотреть не осмеливалась. Он закрыл окно, и она спросила:

– Кто тебе сказал?

Морис молчал.

– Не бросай меня.

– Ты с ним…

– Это было сильнее меня.

Внутри Мориса что-то оборвалось. Бесшумно. Но навсегда.

– Почему…

– Этого никогда не было, – сказала Ясмина, наконец взглянув ему в глаза. Это было не извинение, а твердое решение. – И это никогда не повторится. Я обещаю тебе.

Она взяла его за руку, прижалась к нему. Его тело напряглось. Он больше не мог ей верить. Он высвободился, надел рубашку.

– Куда ты?

– Мне не хватает тут воздуха.

– Не уходи.

В пекарне еще не горел свет. Луну заслоняли облака. Морис бесцельно брел по пустой улице. Знать, что жена тебе изменяет, – значит окончательно провалиться назад во времени. Нет, даже рухнуть. Теряя слой за слоем броню, что наращивал годами. Ты истекаешь кровью и боишься, что тебя увидят. Вспоминаешь обещание, которое она дала, когда тебе было позволено поднять ее вуаль и поцеловать, а мир баюкал вас на руках. А затем проваливаешься еще глубже, от одного обещания к другому. И с горечью стираешь их из памяти, потому что все они потеряли силу. Пока не вспомнишь самое первое обещание. Когда ты смотрел в ее глаза через окно, широко распахнутые и устремленные на тебя из темноты амбара, в то время как тело Виктора двигалось на ней. «Не выдавай», – умоляли глаза. Взамен она позволила тебе смотреть. Ваше молчаливое согласие. Ее смуглая кожа в лунном свете. Доверие двух незнакомцев. И вот теперь она чужая тебе.

Он всегда был здесь.

Он был здесь до тебя.

Ты никогда не сможешь заменить его.

Детство в Пиккола Сицилии. Ясмина забирается под одеяло к брату. Его оберегающая рука и первое, запретное вожделение. Их обещание заботиться друг о друге, всегда. Общая ненависть к немцам.

У тебя никогда не было шанса.

Или же у тебя был шанс, но ты его упустил.

Она была твоей лишь какое-то время. Столько, сколько он позволил. Твое счастье было скоротечным, заемным.

Или же она никогда не принадлежала тебе. И ты всегда это знал.

Под конец ночи ты собираешься с силами, бреешься и идешь на работу. Нужно оплачивать счета и ставить еду на стол. Ты должен научиться жить с болью. Рана не заживет, но жизнь продолжится. Ты не сумеешь простить ее, но, быть может, научишься делить с ней постель и стол. Ради мечты, которая когда-то связала вас вместе. Ради вашего ребенка.

Это же ваш ребенок, несмотря ни на что, правда?

Когда Жоэль увидела, что отец ждет ее у школы, она отрывисто поприветствовала его, и они вместе пошли домой. Был жаркий день, воздух пах пылью и близкими летними каникулами. На Жоэль были новые теннисные туфли, Морис, как всегда, был в костюме и шляпе.

– Есть вещи, – сказал он, – которые не должны случаться. Но иногда они случаются. И тогда надо спросить себя, чего ты на самом деле хочешь.

– Ты хочешь уйти от мамы?