Даниэль Шпек – Улица Яффо (страница 55)
Мы стоим перед кафе и смотрим на корабли. Небо светло-серое и безоблачное. Словно невидимая рука отдернула защитное покрывало ночи. Теперь мы на виду, и день смотрит на нас. Повсюду глаза. На той стороне моря черноволосая девушка идет по полю. В руке у нее школьная сумка без учебников. И я могу читать ее мысли.
У Элиаса звонит мобильный, но он не отвечает.
Утренний свет на его лице. Хрупкая, теплая улыбка. Хочу, чтобы он не прекращал рассказывать. Мне нравится, как история меняет его. Когда он говорит о матери, в словах его нет ни приукрашивания, ни злобы, он говорит с бесконечно терпеливой нежностью. Как будто каждое ее слово хранится между страницами альбома, как фотография, которая осталась в единственном экземпляре. Он испытывает собеседника, чтобы понять, достоин ли тот его доверия, и если да, то открывает тебе свой дом с такой щедростью, какой ты не ожидал. Но когда он говорит о ней, она ускользает. Амаль, обнимающая отца. Амаль, у которой будет сын. Амаль, которой больше нет.
– Когда я был маленьким, – рассказывает Элиас, – я спросил маму: «Почему политика? Почему бы тебе не заняться чем-то нормальным, как другие мамы?» В ответ она прочитала мне отрывок из книги.
– Какой книги?
– Из сборника стихов. Подарок Азиза. Она принесла книжку домой и куда-то положила. И однажды ночью услышала плач Джибриля. Когда она пришла утешить его, он спрятал книгу под одеяло и притворился, что не плачет. Позже она нашла сборник под его матрасом. Одно стихотворение было отмечено загнутым уголком. Тогда Амаль поняла. Его написал Махмуд Дарвиш в тюрьме – как письмо своей матери.
Элиас знал его наизусть. Он меняется, когда говорит по-арабски. Как будто становится более свободным. Голос словно выходит из тени, расширяется, открывая незнакомое и полное красоты пространство.
– Она хотела мне этим сказать, что политика не была для нее чем-то абстрактным. Но тем, что мы проживаем каждый день. Кофе, хлеб и дом матери; политика означала восстановление разрушенного.
Его мобильный телефон звонит снова. Я начинаю всерьез тревожиться.
– Мне нужно кое-что знать, Элиас. Пожалуйста, скажи правду. В ночь, когда Мориц умер…
Он чувствует мое напряжение. Лицо становится непроницаемым.
– Ты был с ним?
– Да.
Мобильный телефон перестает звонить. Я смотрю ему прямо в глаза:
– Жоэль думает, что ты…
– Я знаю, что она думает. Я не убивал его.
Он не отводит глаз. Давая понять, что дело за мной: верить ему или нет. В этот момент мои сомнения исчезают. Я ему верю.
– Вы поссорились?
– Да.
– Из-за чего?
Он задумывается на мгновение, затем достает из кармана фотографию.
– Что ты знаешь об этом? – спрашивает он.
На фотографии Жоэль-подросток, Ясмина и Морис. Они стоят перед темным «ситроеном DS» – тем самым, в котором было найдено его тело. На заднем плане – Старый город на берегу моря. Старые стены под солнцем. Церковная башня. Минарет.
– Это Яффа, – говорит он. – Недалеко отсюда находился дом моей матери.
Я переворачиваю фотографию. Штамп студии и старомодный почерк Морица: «Яффа, 1956 год».
– Я никогда раньше этого не видела. Жоэль ничего об этом не рассказывала.
Он внимательно смотрит на меня, и теперь моя очередь выдержать его взгляд.
– Я нашел снимок в его доме. Он его прятал.
– Когда ты его нашел? После его смерти или до?
– До.
– И так ты узнал, что у него была семья в Израиле?
Он избегает моего взгляда. Беспокойно поглаживает подбородок.
– Я думаю, Жоэль знает больше, чем говорит.
– Спроси ее сам. Ты придешь сегодня вечером?
Он кивает.
– До встречи. Я должен работать.
Он целует меня в щеку, поцелуй был бы нежнее, если бы он знал, что может доверять мне. Он уходит, а мне требуется несколько секунд, чтобы выйти из ступора.
– Элиас! Подожди! – Бегу за ним. И догоняю его на углу. – Тебя видела соседка. У Морица. В ночь его смерти. Она услышала выстрел. И вчера дала свидетельские показания полиции.
Элиас сразу же понимает всю серьезность ситуации. Он достает из кармана мобильный телефон и звонит жене. Она говорит так громко и взволнованно, что я слышу ее голос.