Даниэль Шпек – Улица Яффо (страница 34)
Она бросает на Жоэль раздраженный взгляд. Жоэль потерянно стоит в коридоре, хотя убеждена в своей правоте, и беспомощно смотрит на меня.
– Когда вернется комиссар? – спрашиваю я.
– Я попрошу его связаться с вами.
– Мы подождем здесь.
– Вы мешаете посетителям, синьора. Мне пора возвращаться к работе.
– Ах, так вы здесь, оказывается, еще и работаете?
Пока ситуация не обострилась, я беру Жоэль под руку и вывожу на улицу. Она на ходу закуривает, не переставая возмущаться:
– Я спросила о фотографиях с места преступления. Про отпечатки пальцев. Никакого ответа. Они не искали свидетелей и не знали, что Элиас был единственным наследником! Наши расспросы для них помеха!
Она переходит улицу, не обращая внимания на машины. Люди на набережной поворачиваются и смотрят на нас. Я чувствую себя неловко.
– Жоэль, я просила тебя с ним поговорить. А ты зачем-то идешь в полицию. Он все-таки твой брат!
–
Чувствую, как в душе поднимается гнев. Гнев и усталость.
– Разве ты не заметила, Нина? – говорит она. – Они не расследуют дело. Они уже давно списали папá!
– Он мертв, Жоэль! Пойми же это!
Собственный выкрик пугает меня. Жоэль останавливается.
– Я не дура, дорогая моя. Но мертвецы бывают разные. Это не мирная смерть. И я не успокоюсь, пока его душа не обретет покой!
– Да. Извини.
Мы переводим дух и обнимаемся. Это помогает.
– Да, кстати…
Я показываю ей приглашение на похороны, ожидая, что она опять возмутится. Но она просто глубоко вздыхает:
–
– Каталано считает, что его не примут на еврейском кладбище.
– Да мне все равно, кто там будет, ребе или священник. Но почему он так торопится с кремацией? Тогда все следы исчезнут.
– Мы можем попытаться это остановить. Не дать согласия.
– Позвони ему.
Я набираю номер Элиаса. К моему удивлению, он сразу же отвечает. Мне хотелось быть более вежливой, но я вымещаю на нем все свое напряжение:
– Почему ты не спросил нас?
Он молчит.
– Разве ты не знал, что твой отец был иудеем?
– Он ходил по воскресеньям на службу, как и все здесь.
– Он перешел в иудаизм.
И снова мне кажется, что мы говорим о двух разных людях. Или трех. Жоэль бросает на меня вопросительный взгляд.
– Тело уже кремировали? – спрашиваю я.
– Я не знаю. Делай с ним что хочешь.
Этого я не ожидала. Он диктует адрес похоронного бюро, передавая таким образом все в мои руки.
– Мы получаем труп, а он – виллу, – говорит Жоэль.
Я веду ее домой передохнуть. Там вызываю себе такси в похоронное бюро. Это неприметный офис в портовом районе между продуктовой лавочкой и салоном мобильных телефонов. Нам повезло. Кремация заказана, но еще не проведена. Какая-то техническая проблема. Но агент настаивает на соблюдении правил: изменить условия может только заказчик, то есть Элиас. Я звоню тому, и он обещает приехать. Жду. Звоню Жоэль. Как же хочется есть. Я даже кофе сегодня еще не пила. Элиас выглядит уставшим, но он вежлив, спокоен и подписывает все бланки, которые раскладывает перед ним агент. Всего несколько подписей – и я освобождаюсь от четырех с половиной тысяч евро и заказываю захоронение в землю. Элиас совсем не пытается этому помешать. Напротив, он, кажется, рад скинуть с себя эти заботы. Причем не из-за денег, он даже предлагает оплатить расходы, но я отказываюсь. Он не выглядит человеком, который пытается что-то утаить. Но знает, что мы его подозреваем. Мне стыдно моих мыслей. Дело не в том, будто я не считаю его способным на убийство. Но по непонятной причине я расслабляюсь в его присутствии. Меня смущает, что он кажется таким близким и знакомым.
– Выпьем кофе? – спрашивает он, и мы идем к ближайшему бару.
Садимся снаружи. Солнце не проникает в ущелья между домами. Некоторое время глядим на прохожих. Суббота, люди идут с рынка с пакетами, краны верфи в конце улицы замерли. И вдруг он как бы между прочим говорит:
– Тут он обычно сидел.
– Кто?
Он указывает на мое место:
– Твой дедушка. Иногда он заходил ко мне в обеденный перерыв. Мы ели панини, а потом он уезжал.
Пытаюсь представить себе, каким Мориц видел этот мир. Эту улицу, сицилийцев, своего сына. А интересно, каким Палермо видел
– Неужели местные никогда не спрашивали, чем он занимался раньше? Все-таки немец его возраста… Был ли он нацистом?
– Никого здесь это не волнует. Он был
– Он где-нибудь здесь работал?
– Нет, он был на пенсии. Ухаживал за своим винтажным «олдтаймером». Ездил из Монделло в центр купить запчасть, выпить кофе, привозил что-то для детей.
– Та фотография, где вы вместе, – это в той же машине, что стоит в гараже?
– Да. «Ситроен SM», из моей юности. На ней он учил меня водить. – Его взгляд блуждает где-то вдалеке, затем он говорит: – Можешь забрать его, если хочешь.
– Элиас, я тебя не понимаю. Ты ведешь себя, словно тебе на все наплевать. Почему же ты так держишься за его дом?
– Кто тебе это сказал?
– Если он тебе не нужен, перепиши его на Жоэль, и нам не придется ссориться. Знаешь, как это для нее важно?
– Где она была, когда он жил здесь? Я провел в этом доме часть жизни. Чинил вместе с ним крышу, стриг газон. Ухаживал там за ним, когда он болел. Кто она такая, чтобы появиться из ниоткуда и требовать его вещи?
– Ну, я тоже появилась из ниоткуда и тоже претендую на его вещи.
Я ухмыляюсь ему. Ему нравится моя наглость. Ухмыляется в ответ.
– Если вы были так близки с ним, то что между вами произошло? – спрашиваю я и в тот же момент жалею об этом, потому что его улыбка исчезает.
Но я не отступаю:
– Почему он никогда не говорил тебе, что жил в Израиле?
На этом слове нить разговора обрывается. Пытаюсь найти мостик. Пересказываю истории Жоэль. О Ясмине, Викторе и об арабах,
– Как давно ты там не был? – интересуюсь я.
– Слишком давно. Но я часто переписываюсь с родственниками. Знаешь, когда я был маленьким, Мориц научил меня одному слову. Он сказал, что это очень немецкое слово, потому что в немецком из двух существительных можно сделать новое. Но на самом деле это очень палестинское слово.
Он произносит немецкое слово с мягким арабским акцентом, и оно звучит как название чужеземного места.
– Где ты вырос?
– Не