Даниэль Шпек – Улица Яффо (страница 32)

– Тысяча девятьсот двадцать третий.

Женщина заполняла формуляр, не поднимая глаз.

– Где?

– В Тунисе.

Тут она подняла голову. Внимательно оглядела Ясмину.

– Черная, – пробормотал кто-то позади нее в очереди.

– Я итальянка.

– Не похожа.

– Вот моя карточка иммигранта. И мой паспорт. Вот. Смотри. Республика Италия.

Женщина пролистала документы.

– Мы недавно приехали, муж и я.

Женщина в форме равнодушно отогнала муху. И тут Жоэль услышала слово, которое пробормотал один из людей в очереди позади них. Худшее слово, которое можно было сказать в те дни. Аравит? Она арабка?

Жоэль не поняла, кто первым затеял спор, женщина, мама или мужчина позади, и самое главное – почему? Внезапно все уже орали слова, которые Жоэль никогда не слышала. Ясмина схватила Жоэль за руку и буквально выдернула ее на улицу. Она почти тряслась от ярости, споткнулась, огрызнулась на прохожую, случайно оказавшуюся на пути. Когда они достаточно далеко отошли от призывного пункта, Ясмина села на бордюр, спрятала лицо в ладонях и заплакала.

– Что случилось, мама?

Жоэль была в смятении. Ее мать всегда была сильной – на корабле, в лагере… а теперь одного слова оказалось достаточно, чтобы так огорчить ее? И к тому же это слово было неправдой.

– Но мы же не арабы?

– Конечно, нет!

Ясмина обняла Жоэль, но слезы не переставали катиться по ее лицу. Она стыдилась плакать на улице, но то, что рвалось наружу, было сильнее ее.

– Мы йегудим, слышишь? В нашем государстве мы все равны. Неважно, откуда мы родом. Это сказал Бен-Гурион!

– Да, мама. Не плачь.

– Милая моя. Я должна тебе кое-что рассказать.

Ее голос сделался твердым, что одновременно успокоило и напугало Жоэль. Она чувствовала, что сейчас услышит что-то очень серьезное.

– Что?

– Вообще-то я хотела подождать, пока ты подрастешь. Но ты уже большая и смелая. Когда твоя мама была маленькой, намного меньше тебя, у ее родителей больше не было денег. И чтобы их дочери было лучше, они отдали ее в приют. Ей там было хорошо. У нее всегда была еда. Крыша над головой. Друзья. И вот однажды в приют пришла семья. Твои бабушка и дедушка. И дядя Виктор, он тогда был маленьким. Вообще-то он хотел брата, чтобы вместе играть в футбол, но твои бабушка и дедушка выбрали меня. Знаешь почему? Потому что я еврейка. Потому что они тоже евреи. И с тех пор…

Дрожь прошла по ее телу. Жоэль крепко держала ее за руку. Ей было страшно.

– Мы – семья, ты понимаешь? Можно быть семьей, даже если вы не связаны кровным родством, понимаешь? Главное – любить друг друга.

Жоэль поняла лишь наполовину. Разумеется, они были семьей. Но что означает «кровное родство»? И какое это имеет отношение к спору, который только что произошел?

– Дедушка и бабушка приехали в Тунис из Европы. Европейцы селились повсюду. В Алжире, в Триполи, в Тунисе, все они приплыли по морю, на кораблях. Но я… Видишь, какие у меня темные кудри? Видишь, какие черные? Черные как смола? У твоей мамы нет белой крови.

Жоэль любила дедушку. Она помнила, как ласково он брал ее на руки. Она плакала, когда они сели на корабль и оставили его в Риме. Она помнила, как он махал им, помнила его грустные глаза и белые волосы. И что, он теперь не ее дедушка?

– Но ведь дедушка и бабушка – евреи?

– Да. Там жили европейские евреи и тунисские евреи. Местные жили в Тунисе две тысячи лет, понимаешь? Это от них я происхожу. Они не арабы, но похожи на них.

Жоэль ничего не понимала.

– Их называют мизрахим. Те, что с Востока.

– Но Тунис же на западе!

– Восток – везде, где есть арабы. Помнишь молочника в Маленькой Сицилии, который каждое утро оставлял бутылку молока перед домом?

Жоэль не помнила.

– А помнишь Йехуду в лагере, с которой ты любила играть?

Жоэль кивнула.

– Ее семья – марокканцы.

У Жоэль закружилась голова. Как можно быть евреем и арабом одновременно?

– Тогда я тоже… аравит?

– Нет. Ты еврейка! – выкрикнула Ясмина так, что на них обернулись. Она понизила голос: – В Эрец-Исраэль мы все равны, понимаешь? Ты так же хороша, как и все остальные. Потому что задолго до появления восточных и европейских евреев, много-много лет назад, все евреи жили здесь.

– У них была темная кожа или светлая?

– Темная. Как у меня.

– Но тогда почему те люди обижали тебя?

– Потому что… потому что… Боже мой, теперь это не имеет значения! Главное, что мы все вернулись сюда. Мы снова едины!

Жоэль никогда не видела маму такой одновременно разъяренной и беззащитной. Когда она говорила о своем народе, об изгнании и единстве, то на самом деле говорила о себе. Жоэль взяла мать за руку, желая, чтобы этот вихрь внутри нее улегся и опять настал порядок.

– Но тогда… дядя Виктор вовсе не твой брат?

Ясмина оцепенела. Вытерла слезы, смахнула пыль с ног и встала:

– Ну все, пойдем. Засиделись мы тут. И ни слова папе, понятно?

Они больше не упоминали об этом, и Жоэль так и не поняла, узнал ли папá о произошедшем. Он никогда об этом не заговаривал. А когда они писали письмо родителям Ясмины в Тунис, не промелькнуло ни намека на то, что они не настоящие бабушка и дедушка. Но с того дня она стала воспринимать мать иначе. В жизни наступает момент, когда ты вдруг видишь в родителях не только отца и мать, а обычных людей, возможно даже детей, которыми они когда-то были. Обычно этот момент наступает позже, когда человек взрослеет. Родители теряют свою ауру непогрешимости, как рухнувшие с небес на землю боги, и мы даже пугаемся, что они столь похожи на нас в своей уязвимости. Но именно это разочарование позволяет взрослеть не в их тени, а рядом с ними. Жоэль впервые почувствовала жалость и сострадание к маме. Как должно быть ужасно, когда родители тебя бросают. В те годы было мало постоянства, все менялось так быстро, но любовь родителей оставалась для Жоэль незыблемым фундаментом, который всегда давал ей уверенность в жизни, даже когда она теряла доверие к миру. Она была ребенком – прыгала с высокого обрыва в море, ловила змею палкой и часами бродила по улице Яффо. Она сидела в кресле в парикмахерской, наблюдая, как ее волосы падают на пол, получала в подарок сладкий бублик в булочной, ела вареники и борщ у русских соседей. Все были ее семьей. Все, кроме арабов, аравим.

С того дня, когда ее мать плакала на улице, слово aravim, арабы, наполнилось для нее тревожной притягательностью. На самом деле не все арабы ушли. Некоторые по-прежнему были там. О них не говорили, а если и говорили, то шепотом. Однажды, когда пекарь послал Жоэль на рынок купить сахар, она заблудилась. На улице Алленби, за развалинами, где дети играли в прятки, Жоэль увидела проволочный забор. Он перекрывал вход на боковую улицу. Перед ним проезжали машины, в которых сидели светлокожие евреи, а за забором стояла женщина с ребенком на руках, и у обоих были темная кожа и черные волосы. Девочка посмотрела прямо на Жоэль таким взглядом, что та тут же в смущении убежала. Через две улицы она снова нашла улицу Яффо.

– Кто это такие? – спросила она пекаря.

– Арабы.

Жоэль не осмелилась спросить, почему их заперли. Но решила, что они, наверно, опасны. Иначе их не стали бы ограждать забором. Вообще-то «гетто», как называли его иммигранты из Восточной Европы, находилось всего в двух минутах ходьбы. Евреи с улицы Яффо шли мимо, но никто не сворачивал за блокпосты, отделяющие этот квартал, куда были свезены все оставшиеся арабы, от прочей части города. Он назывался Вади Ниснас, и по сей день это одно из немногих мест, где сохранились арабские названия улиц. Улица Аль-Фараби. Улица Хадад. Улица Вади. Жоэль не рассказала о происшествии родителям. Они бы лишь запретили туда ходить, но именно это она и сделала на следующий день.

На этот раз она стояла дольше, на тротуаре напротив. Она видела людей в окнах и на улице, которая вела внутрь квартала за ограждением. Слышала женский плач и видела мальчишек, играющих в футбол. Она прошла по улице Алленби дальше и заметила, что входы на боковые улицы охраняют солдаты. Должно быть, там жили сотни арабов, а может, и тысячи. На магазинах она не заметила ни одной вывески на иврите. Мужчины были в залатанных костюмах, а женщины смотрели на нее с испугом. Чего они боялись? Вдруг она услышала голос, обращавшийся к ней:

– Шалом!

Тогда она его и увидела. Он стоял у ограждения контрольно-пропускного пункта и смотрел на нее. Похоже, он искал что-то, что улетело по другую сторону забора. Он был немного старше нее, с очень черными волосами, босой. Жоэль замерла.

– Arabi inti? [31]

Она не понимала. Он что, решил, будто она арабка?

– Ta’ali [32], – сказал он и махнул рукой, чтобы она перешла улицу. А затем показал на красный мяч, лежащий на ее стороне: – ’Attini al kurra! [33]

Жоэль не двигалась, словно ее приковали к месту. Внезапно за ее спиной раздался голос, и она испуганно вздрогнула. Это был солдат, который спрашивал на иврите, где она живет.

– На улице Яффо.

Солдат подошел. За плечом у него покачивался автомат. Мальчик уже исчез.

– Я отведу тебя туда, девочка, – сказал солдат.