Даниэль Клугер – Искатель, 2001 №7 (страница 30)
— Он ведь хотел убить вас, — возразил рабби Давид. — В Талмуде говорится: «Стремящегося тебя убить — убей». И еще сказано: «Проявляющий милосердие к убийце — проявляет жестокость к его жертве».
КОСМОГРАФИЯ РЕВНОСТИ
— Нет! — твердо заявила Ксения Удалова. — За маленьким в садик я больше не ходок.
— Ну что за ворона вас клюнула в одно место, мама? — рассердилась ее невестка Маргарита, родом из Ставрополя. — Мне за вас даже немного стыдно, если не сказать, возмутительно.
Ксения громко вздохнула, пошла на кухню варить щи и плакать. Если слеза попадет в щи, получается крепче солянки.
— Рехнулась твоя мамаша, — сказала Маргарита своему мужу Максиму Корнелиевичу, или Максиму-старшему.
Максим разливал пиво. Он налил отцу.
Корнелий Иванович отхлебнул немного и сказал:
— В мое время было «Жигулевское», лучшее в мире, но не больше бутылки в одни руки.
— А вчера она на рынок не пошла, — сказала Маргарита. — Я ее по-человечески просила, вы же знаете, как я к маме-Ксене отношусь — ну как к родной! А она — ноль внимания. Отказываюсь ходить, грит, по Малой Краснопартизанской. Как будто всю предыдущую жизнь по ней не ходила!
— Возраст на маме сказывается, — заметил Максим. — Но лично я предпочитаю шестой номер «Балтики». Жалко, что в ларьке его не было.
Корнелий не вмешивался в разговор. Потому что был встревожен. Он свою жену знал лучше всех и понимал: с ней творится что-то неладное.
Почему пожилая женщина отказывается ходить по мирным улицам родного города? Нет, это не болезнь, это мания.
Максим, будучи человеком мирным и далеко не главным в семействе Удаловых, решил восстановить спокойствие и произнес:
— Ладно уж, я сам в садик схожу. А ты, мама, завтра в химчистку мой костюм отнеси, лады?
— Это в какую химчистку? — спросила Ксения.
— На бывшую Серафимовича, — сказала Маргарита. — И мой серый костюм захвати.
— На Серафимовича не могу, — крикнула Ксения из кухни.
И все замолчали.
Серафимовича была улицей почти соседской.
— Значит, не хочешь, ма? — спросил Максим.
— Значит, не желаете, мама? — спросила невестка.
— Не могу, видит бог, не могу, честное пионерское, — ответила Ксения с надрывом, без юмора.
— Но ведь ты еще на той неделе ходила, — вспомнила Маргарита.
— На той неделе я, можно сказать, еще на живого человека была похожа, — сообщила Ксения и громко шмыгнула носом.
В этот момент Корнелий поднялся и пошел наружу, на двор.
Никто, кроме Ксении, его ухода не заметил. С тех пор как Удалов вышел на пенсию, его многие перестали замечать, а в семье и подавно.
А Ксения подошла к окну, чтобы наблюдать, как он выйдет из дома и куда завернет.
Но Удалов не появился, значит, пошел на первый этаж, или к Губину, или к профессору Минцу.
Ксения слушала голоса сына и невестки; голоса были громкие и даже пронзительные, они произносили грубые и укоризненные слова, но Ксения не вдумывалась в их смысл. Она глядела на улицу, на увядающую, бурую из-за сухого лета, так не успевшую толком пожелтеть листву. Осень в этом году выдалась некрасивая, не золото, а сплошная грязь. И жизнь у Ксении не удалась. Она вообще-то была несчастной женщиной.
— Ты куда? — спросила Маргарита.
— Тебя не касается, — ответила свекровь.
Ксения спуталась по скрипучей, темной лестнице, легко продуваемой сквозь щели, — дом был старый, считай, барак тридцатых годов, давно пора бы сносить и дать им квартиру в пятиэтажке, улучшенного типа. Все, кто предшествовал Корнелию на посту директора стройконторы, и те, кто сменил его на том посту, — все построили себе виллы, коттеджи или хотя бы квартиры в элитном доме на Марксистской. Один Удалов так и остался в покосившемся доме № 16 по Пушкинской улице.
Ей сегодня все было не по душе. Даже запахи на лестнице уловила — застоявшиеся, почти древние, кухонные и другие. И стекло мухами засижено так, что света не видать. Давно пора бы вымыть, а кто возьмет на себя такой труд?
Ксения спустилась на первый этаж, остановилась перед дверью к профессору Минцу. Дверь была стандартная, все слышно, только Корнелий с Минцем стояли не у двери, а в комнате, и голоса их доносились не очень внятно.
— А ты давал основания? — это Минц говорит.
— Ну какие основания! Ты меня скоро тридцать лет знаешь. Ну какие могут быть основания в нашем городишке, где каждый каждого в лицо знает?
Он засмеялся, каким-то невнятным смехом. Минц тоже засмеялся.
— Не преувеличивай, Корнелий… Дыни желаешь? Мне одна женщина вчера принесла. Балует она меня.
Потом голоса отдалились и стали неразборчивыми. Ксения вздохнула.
— Смеются, — произнесла она вслух. — Ну ладно, досмеются.
Она вышла на Пушкинскую и направилась к центру.
Вышла было к площади Землепроходцев, но тут ее словно плетью по ногам стегнули.
Дальше ни шагу!
Она и замерла.
Впереди был виден Гостиный двор. Прямо перед глазами магазин «Все для сада-огорода».
Вот именно! Этот самый магазин. Зловещая дверь приоткрыта в тягостный полумрак, откуда — как орудия пыток — выглядывают грабли…
Ксения зажмурилась от ужаса и попятилась.
Так она и пятилась метров двести, пока сообразила развернуться. Пускай они смеются над ней и осыпают упреками и оскорблениями. Если у женщины нет способов отстоять свою честь на дуэли или в конном строю, может быть, демонстрация слабости окажется более убедительной, чем напор силы?
И Ксения направилась к профессору Минцу.
Перед его дверью она остановилась и некоторое время прислушивалась — не хотелось ей встретиться там с мужем.
Внутри царила тишина, а потом послышался негромкий голос профессора. Он напевал известную песню «Мани-мани-мани» о власти денег. Значит, он один.
Ксения стукнула в дверь костяшкой пальца.
— Заходи, Ксения, — откликнулся из-за двери профессор.
— Здравствуй, Лев Христофорович, — сказала Ксения. — Как ты догадался, что это я скребусь?
— Дедукция, мой друг, дедукция. Серые клетки моего головного мозга вычислили, что если в семье Удаловых зародилась проблема и побеседовать о ней ко мне пришел Корнелий Иванович, то неизбежно скоро заявится и другая сторона конфликта. Правда, я не думал, что так скоро. Садись, Ксения, рассказывай.
— А если он сознался, — ответила Ксения, но села в новое кресло, купленное в Швеции одним из почитателей профессора, который полагал, что Минц в последнее время меньше делает открытий, потому что старое кресло совсем протерлось — пружины наружу! — Если этот мерзавец признался, тогда я молчу.
— Он ни в чем не признался, — возразил Минц. — И боюсь, что Корнелию не в чем признаваться.
— Помолчи, Лев, — отрезала Ксения. — Иначе я и за тебя примусь. Позорно мужикам покрывать друг дружку.
Минц оробел.
Человек — существо многоплановое. Минц не прост, как хронометр. И потому не всегда последователен в своих поступках. Поставьте Льва Христофоровича на подиум в том зале, где дают Нобелевские премии, и предложите прочесть Нобелевскую речь без бумажки. Он это сделает спокойно. Его не смутят даже взгляды членов Шведской Академии или улыбка шведского короля. Но перед кассиршей в нашем гастрономе он теряется, как школьник, в домоуправление ходит с душевным трепетом, а Ксения Удалова способна довести его до дрожи в конечностях.
Он знал, что визит Ксении — дело решенное и близкое; он знал, что Ксения потребует от него защиты от мужа; он все предугадал и предусмотрел, но ответить отказом, что было единственно разумным действием с его стороны, не мог.
— Тогда рассказывай о симптомах, — вздохнул он. — Чаю хочешь?
— Я уже ничего не хочу.
— Говори.