Даниэль Клугер – Искатель, 2001 №7 (страница 1)
ИСКАТЕЛЬ 2001
№ 7
© ООО «Издательство «МИР «ИСКАТЕЛЯ», 2001
Содержание:
ПРИЗРАЧНЫЙ УБИЙЦА
КОСМОГРАФИЯ РЕВНОСТИ
МИР КУРЬЕЗОВ
ПРИЗРАЧНЫЙ УБИЙЦА
Синагогу «Ор Хумаш» называли русской синагогой. Причина была в том, что находилась она в самом сердце нового района Кфар-Барух, на юго-западе Тель-Авива, в окружении трех «амидаровских» — государственных — четырехэтажек. Девяносто процентов жителей этих домов составляли преклонного возраста репатрианты из стран бывшего СССР и так называемые социальные случаи — матери-одиночки, инвалиды и тому подобная публика, привычно называвшие однообразные бетонные коробки «хрущобами». «Проблемный район», — озабоченно вздыхали по поводу сложного контингента в муниципалитете. На самом деле «русский квартал» был ничуть не более проблемным, чем такие же ново-старостройки конца 60-х в других городских районах.
Синагога «Ор Хумаш» вполне оправдывала название «русской» — в том смысле, что в ее стенах русская речь слышалась куда чаще, нежели какая другая. Иврит звучал лишь во время молитв; все прочее, включая беседы о недельных главах Торы, проводимые раввином Элиэзером Капланом, и занятия Талмудом в вечернем колеле[1] для пожилых репатриантов, проводилось на русском языке. И если уж говорить о некоем разнообразии, так это о разнообразии акцентов и произношений — от окающего говора волжан до напевной речи уроженцев Кавказа. Прихожанами по преимуществу были пенсионеры из ближайших домов. Они относились к «своей» синагоге так же, как их прадеды лет полтораста назад к аналогичному заведению где-нибудь в Гомеле или Бердичеве. То есть как к своеобразному клубу, в котором проводится если не все время, то, во всяком случае, большая его часть.
Последний миньян[2] для вечерней молитвы в «Ор Хумаш» обычно собирался в восемь часов. После этого — примерно в половине девятого — помещение пустело, шамес[3] Иосиф Дарницки запирал дверь. Так продолжалось в течение последних пяти-шести лет.
Вечером двадцать третьего февраля все шло как обычно — за исключением разве того, что новоиспеченные израильтяне, среди которых насчитывалось немало ветеранов войны и советской (еще) армии, явились на молитву при полном параде — со сверкающими рядами орденов и медалей, некоторые — в израильских армейских беретах с кокардами. Видимо, в связи с праздничным настроением молитва закончилась чуть позднее обычного — в девять.
Дарницки дождался, пока занятые неторопливой беседой старики покинут синагогу, проверил решетки на окнах, собрал оставшиеся на столах молитвенники, расставил их аккуратно на полке. Раввин Элиэзер Каплан ушел несколько раньше — он молился с пятичасовым миньяном. Шамес погасил свет, запер дверь и калитку в ограде и неторопливо отправился восвояси. Утром ему предстояло прийти затемно — в шесть утра, когда собираются «ватиким» — самые ранние молящиеся из маленькой общины.
Дарницки жил на соседней улице, в старом доме, построенном сразу после Шестидневной войны для репатриантов и демобилизовавшихся солдат. Шамес и его жена получили здесь квартиру десять лет назад, в самом начале так называемой «большой алии», когда поток репатриантов из СССР стал уже устойчивым, но еще не превратился в лавину. Жена умерла через полгода после приезда, и ее смерть, собственно, стала первой причиной обращения бывшего инженера-атеиста к религии. Он начал посещать колель, все активнее участвовал в жизни быстро сложившейся из бывших соотечественников общины. В конце концов, стал шамесом и постоянным помощником раввина, знатоком литургии и традиций.
Поужинав, Дарницки включил телевизор, посмотрел новости — без особого интереса — и переключился на спортивный канал.
Шел матч между «Баварией» и «Манчестером». Будучи страстным болельщиком, шамес особенно разнервничался во время неудачного удара англичан: мяч улетел далеко за ворота. Дарницки, не отрываясь от экрана, нащупал в кармане брошенной на спинку кресла куртки пачку сигарет и с огорчением убедился в том, что она пуста. Поднял глаза к настенным часам. Половина одиннадцатого.
А курить, как назло, хотелось все сильнее. Выключив телевизор, шамес вышел из дома и направился к ближайшему магазинчику, как раз напротив синагоги. Купив сигарет, Дарницки собрался возвращаться, как вдруг ему показалось, что в «Ор Хумаш» горит свет.
Шамес готов был поклясться, что погасил все светильники, прежде чем запереть дверь. Он присмотрелся внимательнее. Действительно, из окон струилось слабое свечение. Дарницки сунул сигареты в карман и быстро зашагал к синагоге. Видимо, включенной осталась одна из настольных ламп.
— Хорошо, что захватил ключи… — пробормотал он. — Вот уж правда: за дурной головой ногам покоя нет…
Он подошел к ажурной металлической ограде, вытащил связку ключей.
Тут его ожидал еще один сюрприз. Калитка оказалась отпертой. Еще более удивленный и встревоженный, шамес подошел к двери синагоги.
Эта дверь оказалась запертой, но сквозь щель пробивалась узкая полоска света. Ругая внезапно ослабевшую память на чем свет стоит, Дарницки отпер дверь, распахнул ее и замер как вкопанный. Как он и предполагал, горела лампа с зеленым колпаком, стоявшая на столе рядом с невысоким помостом — бимой[4]. Шамес огляделся. Его душа аккуратиста и педанта была потрясена — оказалось, что включенная лампа являлась далеко не единственным проявлением беспорядка. На полу, рядом с книжным стеллажом, стоявшим у входной двери, валялись несколько молитвенников — то ли упавшие, то ли кем-то сброшенные с полок.
Это уж вовсе ни на что не походило. Не мог Иосиф Дарницки, пятидесятилетний вдовец вполне приличного физического и душевного здоровья, так внезапно потерять память. И прекрасно он помнил, что после окончания молитвы терпеливо дождался ухода последнего прихожанина — им был сосед Иосифа Михаил Зайдель, бывший ленинградец. После его ухода шамес собрал все молитвенники, лежавшие на столах, и расставил их на стеллажах.
И, кстати говоря, выключил свет, прежде чем выйти. Шамес тяжело вздохнул, собрал валявшиеся молитвенники, поставил их на место. Может, вечером случилось небольшое землетрясение? Люди не почувствовали, а вот книги, содержащие Слово Божье, содрогнулись и упали. Дарницки хмыкнул, покачал головой и направился к столу с горящей лампой. Рука его потянулась к кнопке выключателя.
Тут взгляд шамеса упал на какой-то продолговатый предмет, скрывавшийся в полутьме за бимой. Сердце его учащенно забилось. Он взял лампу, поднял ее повыше.
И тут же едва не уронил от страха. Свет выхватил сначала ноги в начищенных туфлях, затем всю фигуру лежавшего.
Человек лежал навзничь, так что Дарницки поначалу не мог разглядеть его лица — мешала высоко задравшаяся вверх седая борода. Шамесу пришлось сделать еще один шаг и поднять лампу повыше.
Глазам его предстало потемневшее, искаженное гримасой, но все-таки хорошо знакомое лицо раввина Элиэзера Каплана.
— Что т-такое?.. — Шамес поспешно отступил, дрожащей рукой нащупал на стене выключатель верхнего света. Неоновые светильники зажглись с некоторым опозданием. — Рабби Элиэзер, вам плохо? — Он наклонился и едва не упал от внезапно нахлынувшей слабости. — Рабби Элиэзер… — беззвучно шепнул он, уже понимая, что обращаться к раввину бессмысленно. Иосиф Дарницки осел на ближайший стул (если бы стула не было, он, наверное, просто упал бы — ноги отказывались держать) и в каком-то оцепенении уставился на тело.
Сейчас стали видны жуткие детали: разорванная на груди рубаха, явственные кольцеобразные кровоподтеки на неестественно вывернутой шее, черная запекшаяся кровь на губах и седой бороде, судорожно сжатые кулаки.
— Полиция… — прошептал Дарницки (ему казалось, что он кричит во весь голос). — Полиция…
Только с третьего раза голос его прорезался с обычной силой, отчего шамес испугался еще больше и опрометью бросился из синагоги.
До посадки оставалось еще полтора часа. Тихое журчание каскадных фонтанов в углу зала ожидания вплеталось в ровный однообразный гул, бывший постоянным звуковым фоном аэропортов, вокзалов и почему-то универмагов-супермаркетов. Сходство с последними усиливалось благодаря обилию витрин и сверкающих никелем багажных колясок. Некоторые из них, совершенно пустые, вдруг начинали медленно катиться — совершенно непонятным, мистическим образом. Хотя, скорее всего, дело было в не воспринимаемых человеком вибрациях от ежечасных пробегов по бетонным полосам многотонных крылатых махин.
Натаниэль Розовски небрежно пнул ногой особо настырную коляску и сказал:
— Можно было бы еще посидеть в кафе, — и, показывая на электронное табло над выходом, добавил: — у нас уйма времени. Ты ведь даже не позавтракала толком!
Мать посмотрела на стеклянную перегородку кафе, молча покачала головой. С ее лица не сходило тревожно-растерянное выражение.
— И слава Богу, что не позавтракала, — ответила она. — Мне бы кусок в горло не полез. Боже мой, я так волнуюсь!
— С чего вдруг? — Натаниэль успокаивающе улыбнулся и осторожно накрыл сухонькую руку матери своей лапищей. — Все нормально, мама, «Эль-Аль» — самая надежная авиакомпания в мире.
— Лучше бы я осталась дома, — жалобно сказала Сарра Розовски. — Ну в самом деле: куда мне лететь? В семьдесят лет! И что мне, дуре старой, дома не сидится?