Даниэль Клугер – Гении сыска. Этюд в биографических тонах (страница 14)

По мановению его руки и под крики толпы «Да здравствует республика!» — несчастный старик (впоследствии Видок узнал, что им оказался комендант Аррасской крепости по имени Монгон) лишился головы.

В молодом революционере с саблей Видок с удивлением узнал хорошо известного ему бывшего священника Лебона, того самого, кого в здешний приход назначил епископ Талейран. Лебон родился в том же Аррасе в 1765 году. По своему социальному происхождению он был близок к Видоку. По возрасту — тоже, он был всего лишь на десять лет старше Видока.

Оказалось, что уже в 1792 году Жислен Франсуа Лебон сложил с себя священнический сан и с головой окунулся в революционную стихию. Красноречивый оратор, пламенный революционер, Лебон быстро набрал популярность среди санкюлотов — городских низов. К моменту возвращения нашего героя в Аррас (а это совпало с падением жирондистов и возвышением якобинцев во главе с Робеспьером и Дантоном), якобинец Лебон стал мэром родного города и членом Конвента, а затем и членом робеспьеровского Комитета Общественного Спасения и фактически безраздельным властителем департамента Па-де-Кале.

Правда, революционные карьеры чреваты и стремительными взлётами, и столь же стремительными падениями. В начале 1794 года Жозеф Лебон был смещён со всех постов: даже для своего земляка Робеспьера, сделавшего террор основным инструментом политики, его кровожадность показалась чрезмерной. О неоправданных казнях, которые устраивал бывший священник, Робеспьеру писал ближайший соратник, тоже отнюдь не мягкотелый Сен-Жюст. Лебон был арестован.

Возможно, Робеспьер и простил бы своего единомышленника, но, пока шло следствие, случился термидорианский переворот, отправивший и покровителя Лебона Робеспьера, и обвинителя Сен-Жюста на гильотину. Следом термидорианцы послали на эшафот и бывшего мэра Арраса. 16 сентября 1795 года позорная телега отвезла к месту казни и его, в красной рубашке «отцеубийцы» (так обряжали и величали политических преступников во времена революционного террора). Официальное обвинение гласило: «За злоупотребление властью». Собственно, обвинение было вполне справедливым — он, действительно, отчаянно злоупотреблял властью, объявляя изменниками всех, кто ему почему-то не угодил, присваивая себе имущество людей, отправленных им на гильотину. Робеспьер, по крайней мере, не был замечен в этом. Впрочем, что ему имущество, если он владел всей Францией…

Пока же, в 1793 году, когда Видок имел счастье (или несчастье) посетить родной город, Жислен Франсуа Жозеф Лебон был в зените своей власти. Каждый день на эшафот поднимались обвинённые в «аристократизме» и «предательстве интересов республики». Причём поводом к подобным обвинениям могло стать всё что угодно. Например, за день до приезда Видока был казнён несчастный, чей дрессированный попугай время от времени выкрикивал нечто, напоминавшее, по мнению судей, фразу: «Да здравствует король!» Хозяин пернатого заговорщика лишился головы на центральной площади Арраса. Истинным же виновником завладела супруга всесильного Лебона, пообещавшая перевоспитать роялистскую птицу в достойного республиканского попугая.

Сердобольная по отношению к попугаям, госпожа (вернее, гражданка) Лебон отнюдь не была столь же мягкосердечной к «двуногим без перьев», как определял человека греческий философ Платон. По инициативе супруги мэра-якобинца были арестованы многие горожане. При каждом удобном и неудобном случае она призывала простолюдинов-санкюлотов доносить на «врагов революции» и даже самостоятельно арестовывать их и приводить в суд. Такие аресты почти всегда заканчивались всё на той же гильотине.

Позже, на судебном процессе Лебона, обвинители говорили о тысяче казнённых по его личному указанию в департаменте Па-де-Кале (из них около четырёхсот — в самом Аррасе).

На беду Франсуа Видока, в родном городе у него, ещё со времён юношеских забав, осталось немало недоброжелателей, тайных и явных. Да и сам Лебон относился к нему плохо, считая скрытым сторонником «аристократов». Если вспомнить плохую репутацию Бурбонского полка у новых властей, дезертирство, службу в австрийской армии — нельзя не признать, что у революционных властей Арраса основания для таких обвинений, возможно, имелись. К тому же, измена генерала Дюмурье прогремела по всей стране, тем более — на севере Франции.

Были и причины более свежие. По возвращении в Аррас Видок ухитрился ввязаться сразу в три дуэли, Причём по политическим мотивам. В один из дней он оказался свидетелем очередной казни «аристократов» — трёх молодых женщин. По его словам, «верёвки гильотины тянули трое драгунов». Иными словами, драгуны исполнили роль палачей. Молодой «бурбонец» вызвал всех троих на дуэль — за столь недостойное солдат поведение. Кроме того, Видок неоднократно ввязывался в драки, защищая преследуемых новыми властями священников.

Не исключено, что ещё одна причина ареста крылась в родителях Видока, вернее — в их деньгах.

Так или иначе, уже через неделю или две после приезда, Видок оказался в тюрьме, по доносу одного из таких врагов и в связи с подозрениями, о которых ещё раньше заявил Лебон — при первой же случайной (или нет) встрече с нашим героем. Глядя на молодого солдата, Лебон с усмешкой сказал:

«— А-а, это ты, Франсуа! Ты намереваешься разыгрывать аристократа и дурно отзываешься о республиканцах… Ты жалеешь о своём старом бурбонском полку…

Берегись… я могу тебя отправить распоряжаться гильотиной!»[41]

Теперь угроза оказалась реальной. Ситуация была критической — о Жислене Лебоне ходили страшные слухи. Рассказывали, например, что после каждой казни он с наслаждением выпивал бокал свежей крови жертвы. Восемнадцатилетний вахмистр вполне мог лишиться собственной крови ради утоления жажды этого чудовища[42].

К счастью, у родителей Эжена Франсуа Видока ещё сохранились кое-какие связи и средства. Несмотря на угрозы, он был отпущен и поспешил вернуться на военную службу, дабы не искушать судьбу (принявшую на сей раз облик кровожадного Лебона). Как это случилось?

Те, кто думает, что революции вообще и Великая французская в частности, представляют собой время господства суровых и неподкупных, жестоко ошибается. Да, Робеспьер был прозван «Неподкупным», но не в последнюю очередь и потому, что был явлением уникальным. Иначе никому не пришло бы в голову акцентировать это его качество. Так что он-то как раз поражал окружающих своим бескорыстием, но на фоне тысяч соратников, погрязших в коррупции, мздоимстве, казнокрадстве и прочих, мягко говоря, не самых достойных способах обогащения. Пример Дантона, сочетавшего яркую революционную идейность с таким же ярким, неудержимым корыстолюбием — всего лишь один, хотя и очень известный пример. Тот же Лебон, ранее яростно обличавший роскошь аристократов, не гнушался поборами и прямым грабежом, именовавшимся «реквизициями». Роскошный особняк на площади, например, в котором Лебон проживал с женой, ранее принадлежал казнённой аристократке. С балкона особняка было удобно наблюдать за казнями врагов народа и революции, осуждённых мэром и комиссаром Конвента Лебоном.

Появление молодого солдата, служившего ранее в «старом» Бурбонском полку, том самом полку, которым командовал изменник Диллон, давало возможность Жислену Лебону запустить руку в кошелёк Николя Видока.

Чем суровый революционер и не преминул воспользоваться.

Нужная сумма, собранная Генриеттой Видок, помогла Франсуа избежать эшафота. Заметим, кстати, что ещё одним следствием ареста стала неожиданная женитьба нашего героя. Женой стала беременная девица — младшая сестра некоего гражданина Шевалье, члена городского совета — девятнадцатилетняя Мария Анна Луиза Шевалье. По слухам, забеременела она как раз от всесильного Лебона, так что не только деньги повлияли на решение аррасского мэра[43].

Для «аррасского Казановы», как иногда называли нашего героя, вынужденная женитьба, да ещё на чужой любовнице, стала куда большим ударом, чем тюрьма.

Однако в случае отказа всесильный мэр Арраса легко мог отправить строптивца из тюремной камеры на эшафот. От мысли о близком знакомстве с «бритвой революции» Видока бросало в дрожь. В конце концов, он покорился судьбе, хотя и постарался поскорее забыть о женитьбе. Деньги плюс разрешение щекотливой истории — и наш герой вернулся из тюрьмы на военную службу — семейным человеком.

Вновь оказавшись в армии, Видок получил первый офицерский чин — лейтенанта. Он обучал фехтованию новобранцев из 2-го территориального батальона департамента Па-де-Кале, вместе с этим батальоном участвовал в схватках против австрийцев. При отражении атаки австрийских гусар был дважды ранен и даже получил личную благодарность прославленного генерала Доменика Вандама. Заметим, что этого генерала частенько обвиняли в поощрении грабежей и мародёрства, которыми занимались солдаты подчинённых ему частей. В последний раз такие обвинения ему высказал не кто-нибудь, а император российский Александр I, в 1813 году, когда Вандам попал в плен к русским. Не моргнув глазом, генерал ответил: «По крайней мере, меня никто не может обвинить в отцеубийстве», — намекая на участие Александра в убийстве императора Павла I. Немудрено, что в дивизии такого человека Видок чувствовал себя как рыба в воде.