Даниэль Кельман – Светотень (страница 7)
Не снимая руки с ее плеча, он провел ее на другой конец павильона, где в точности, дом в дом, был реконструирован венский Мельхиоров переулок, и тихо пригласил к себе домой на ужин в тот же день, и она молча кивнула. Вечером он прислал за ней шофера. Она вышла к машине, но прежде, чем сесть в нее, ей пришлось извиниться и забежать обратно домой, где ее вырвало.
Однако когда она поднялась на четвертый этаж холодного дома в Шарлоттенбурге, ей открыла дверь его молодая жена, обняла ее и сказала: да, Вильгельм не обманул, и вправду самая красивая женщина в мире! Чешская повариха подала кнедлики, а через полчаса зашел шурин с женой, и все время на диване сидела няня и качала лысого как старик младенца, иногда шевелившего губами во сне. После кнедликов ели яблочный штрудель с ванильным соусом и пили десертное вино, а на прощание он поцеловал ей руку и сказал, что когда-нибудь ее станут называть «божественная». Так и случилось.
Но сейчас все это было ни при чем. Судьба поставила ее в такое положение, что она не могла позволить себе сентиментальность.
— Это не мой фильм, — повторила она.
Он помолчал, потом сказал: «Вы же понимаете, что я не мог не спросить вас».
— Конечно.
— У меня на родине ад. До нас доносятся только крики, как из кошмарного сна. Моя мать еще там. Мне нужна работа в Америке, но через месяц вый-дет
— Может быть, и нет.
— Безусловно да. Я знаю. После этого мне рассчитывать будет не на что.
В этом он прав, увы, подумала она. Провалов иммигрантам не прощают.
— Вы слишком пессимистичны. Провалится, так снимете новый. Карты беспрерывно тасуются заново. Вы великий Пабст. Вас всегда будут счастливы пригласить на работу.
Он посмотрел на носки своих ботинок, помолчал и произнес: «Если бы я мог в это верить…»
Она подавила вздох. При всей симпатии: Пабст решительно загостился. «По крайней мере вы спаслись оттуда. Это главное».
Он встал. «Спасибо за ваше драгоценное время. Вы столько подарили миру в целом, что никто в отдельности не может иметь к вам притязания сверх этого».
Он протянул к ней обе руки. Несколько растерянно, не понимая, комплимент или выговор ей только что сделали, она накрыла его ладони своими. Он наклонился и все так же безупречно условно приложился к ее руке. Ей вспомнилось, как она впервые увидела «Безрадостный переулок». Тогда она вновь поняла, насколько истинным художником был этот вежливый, отстраненный человек. Она сразу почувствовала, что никогда не забудет сцену, где мясник настойчиво требует от девушки, которую она играла, любовных услуг в ответ на свой товар: ее невинность, постепенное понимание, немое отчаяние, его холодная гнусная жадность… Так выглядело зло, это было лицо зла, не актер Вернер Краус, а воплощенная человеческая мерзость, глядящая прямо в камеру. И действительно, она не забыла эту сцену, и хорошо, что не забыла, потому что после этого никто ее не видел, ее вырезала цензура, все ленты в прокате были искалечены.
Он молча вышел. Тихо прикрыл дверь.
Она раздвинула занавески. Прошла минута, и она увидела, как он в сопровождении дворецкого проходит по саду. Он вытащил из нагрудного кармана все ту же измусоленную сигарету, сунул ее на ходу в рот, достал зажигалку, закурил. Режиссер и дворецкий широким кругом обошли павлина, распускавшего хвост. Его перья сияли на солнце, бессмысленно и грандиозно.
Она села, прикрыла глаза. Раньше ее очень взволновала бы эта встреча. Ей нетрудно было представить себе, как тяжело быть богом или архангелом и вечно слышать доносящиеся из бездны молитвы. Любую отдельную можно было бы исполнить, но когда их так много, остается только не исполнять ни одной.
Как бы ей хотелось исчезнуть. Медленно отойти в тень и раствориться. Иногда ей снилось, что она выходит на улицу, и никто ее не узнает, никто не оборачивается. Она часто представляла себе, как приходит куда-нибудь, скажем, в прачечную, будто обычный человек. Представляла, как сдает одежду и что при этом чувствует.
— Поосторожнее, пожалуйста, материал деликатный! — Или что там говорят в прачечной.
И прачка — она ее воображала маленькой, пухлой, дружелюбной — послюнила бы карандаш и заполнила бы какую-то бумажку, наверняка ведь что-то нужно заполнять, она не знала точно, она никогда в жизни не была в прачечной. А так как в этой бумажке нужно было бы указать заказчика, то она представляла себе, — и тут у нее захватывало дух, — как прачка спокойно смотрит ей в лицо и спрашивает ее фамилию.
У бассейна
Куно Кремер осторожно пересек газон. Вечеринка Фреда Циннемана[28] была в разгаре, две официантки с подносами обходили гостей. Кремер взял бокал и сразу почувствовал себя увереннее, чуть менее не на своем месте.
Несколько человек были ему знакомы по фильмам. Лично он никого не встречал раньше, кроме хозяина. Он сделал вид, что изучает пестрые цветы и кактусы. До него доносились обрывки разговоров.
Он остановился. «Вы говорите по-немецки?»
Пожилая пара, слишком тепло одеты для раннего калифорнийского вечера. Она в шерстяной кофте и сапогах, он в мятом пальто. Лица у обоих бледные, изможденные.
— Ну да. К сожалению, только по-немецки и говорим. Эльза и Карл Шнайдеры. Из Зальцбурга.
— Очень приятно, — сказал он. — Куно Кремер. Из Бремена.
— Вы тоже беженец?
— Скорее классический иммигрант. Уже десять лет живу в Лос-Анджелесе.
— Работаете в кино?
— О, ничего похожего. Инженер. Джи-И.
Их лица выразили недоумение.
—
— Наш сын в кино работает. Вон там стоит. Он нас сюда привез, как-то собрал деньги, добыл аффидевит[30], визу… Он оператор.
— Это который стоит за камерой и крутит ручку?
— Ручку давно никто не крутит, — ответила пожилая дама. — Уже лет десять как все электрическое, вы не знали? А еще инженер!
— У меня другая специализация, — сказал Кремер. — Как сейчас в Германии? Отец пишет, нацисты на улицах маршируют, могут избить, если попасться под руку.
— Если человек еврей, то да. И это еще не худшее. Вы еврей?
Кремер покачал головой.
— Тогда вам ничто не угрожает. Вы могли бы вернуться!
Кремер пожал плечами, будто предложение столь абсурдно, что и ответить нечего. Рядом остановилась официантка, он поставил на поднос пустой бокал и взял новый. Официантка удалилась, миновала сверкающий бассейн, перешагнула на высоких каблуках через клумбу с орхидеями.
Красивая брюнетка лет тридцати пяти протянула руку к подносу. Официантка остановилась.
— Вы танцовщица? — спросила женщина по-
английски с легким немецким акцентом.
— Точно, — ответила официантка. — Заметно, да? А вы?
— Я когда-то хотела стать актрисой. И еще много чего хотела. А потом вышла замуж. За режиссера.
— Известного?
— Там — да.
— А что он снял? — из вежливости спросила официантка. Режиссер, известный только в Европе, ее интересовал мало.
— Знаете
— Нет.
— Здесь в кино шел. Только одни выходные, увы.
— В главной роли?
— Ричард Бартельмес.
— Кто-кто?
— Вот именно.
Обе рассмеялись.
К ним подошел очень худой человек. «Тельма», — произнес он с сильным венским акцентом. «Очень рад, что вы нашли время поболтать. Однако мои гости стоят трезвые».
— Мистер Циннеман, я не Тельма. Меня зовут Дори. Тельма — моя коллега, вон она.
— Интересно, — сказал Фред Циннеман. — Но не очень. Гости ждут!
Дори закатила глаза и отправилась дальше со своим подносом.
—
— Да, но что толку?
— Послушай, Труда, здесь другой мир. Пальмы эти всюду, хорошего кофе нигде не найти, зато фруктовые соки — наслаждение! Знаешь, что такое манго? Просто невероятно, как вкусно. Кому нужен торт Захера, если можно каждый день есть манго!