Даниэль Кельман – Светотень (страница 5)
— Джейк, — воскликнул хозяин.
— Боб, — откликнулся новоприбывший.
Оба сообщили, что счастливы видеть друг друга. Они жали друг другу руки с восторгом братьев, разлученных в далеком, тяжелом детстве.
А это, сказал хозяин, о котором Пабст теперь по крайней мере знал, что его зовут Боб, сам Уилл Пабст. Величайший режиссер Европы.
— Уилл, — сказал Джейк. — Как я счастлив!
Его рукопожатие было крепким и теплым.
И я очень рад, ответил Пабст.
Он знает вещи Уилла, сказал Джейк. Невероятная радость, просто описать невозможно! После фильма о Дракуле[21] он неделями не спал. Фильмы из Германии — это высочайший класс, хоть день там иногда и начинается с луны.
Особенно ночью, сказал Боб.
Оба рассмеялись. Что-то Пабст понял не так.
Значит, договорились, сказал Джейк, снимаем
Нет, нет! Пабст нервно погасил сигарету о ботинок. Ужасный сценарий. Чудовищная мелодрама. Этого он снимать не может.
Оба несколько секунд смотрели на него без всякого выражения.
Но ведь в сценарии есть цирк, сказал Джейк.
И мигранты, сказал Боб.
Берет за сердце, сказал Джейк, и для большей доходчивости прижал обе руки к груди.
Джин Мьюр и Ричард Бартельмес[23], сказал Боб.
Лучшие из лучших, сказал Джейк.
И оба хотят сниматься, сказал Боб. Оба согласились!
Но только у Уилла Пабста, сказал Джейк.
Потому что, как ни крути, а Г. В. Пабст лучше всех, сказал Боб.
Пабст прокашлялся. Но если это так, сказал он, помедлив, если он действительно лучше всех… Если они и вправду так считают, тогда стоит ему доверять, тогда его мнение о сценарии должно что-то значить, не так ли?
Боб отпил мартини. Пабст смотрел на собственное отражение в его очках.
К нему питают полное доверие, сказал Джейк. Большое, горячее, сердечное доверие. Но первые вещи все-таки первыми.
Что за собака, спросил Пабст. Причем тут собака?
На этот раз Боб потянулся вперед и склонил голову набок, будто понять друг друга им мешали какие-то посторонние звуки.
Джейк спросил, зачем ему понадобилась собака.
Нет, объяснил Пабст, ему собака вовсе не понадобилась, он спросил насчет собаки, потому что Боб говорил о собаке, впрочем, неважно. Он снова прокашлялся, рот пересох, вот сейчас он действительно больше всего хотел бы глоток воды. Интересно, птица все еще висела на том же месте? Он не решался посмотреть вверх.
Ну вот и замечательно, сказал Боб, какая отличная встреча, так, значит, и сделаем.
Джейк хлопнул в ладоши — кажется, всем его телом овладел неудержимый спазм восторга. Фантастическая встреча, воскликнул он. Лучшая встреча всегда!
Нет, сказал Пабст.
Оба уставились на него, не возмущенно, а недоумевая, будто им явилось нечто непостижимое, чудо природы, невиданная доселе загадка.
Он остановился. Они не отвечали.
В Германии Гитлер, сказал Пабст. Поэтому он здесь. Поэтому все беженцы здесь. Все боятся новой войны.
Оба кивнули, и одну головокружительную секунду Пабст почти верил, что их убедил. Это было бы не впервые. Когда он снимал «Безрадостный переулок», все говорили, что нельзя делать фильм о повседневной жизни. Немецкое кино рассказывало о драконах и вампирах и привидениях и романтических тенях, а не о девушках, с голода торгующих телом, не об инфляции, не об отчаявшихся жителях обычного венского переулка — но ему удалось снять свою ленту. И когда он решил дать вторую главную роль молодой шведке, тоже все были против, но он настоял на своем, и фильм имел успех, хоть цензура изуродовала его так, что никто не видел его таким, каким он был задуман. Даже здесь фильм был знаменит, в Америке, в Голливуде, где он сидел перед этими двумя феноменальными идиотами, с которыми никак не удавалось объясниться. А после «Безрадостного переулка» он снял фильм по «Лулу» Ведекинда, и снова нашел никому не известную молодую актрису, американку с небывалой харизмой, и фильм завоевал весь мир. Неужели все это ничего не значило?
Все на студии, сказал Джейк, все у братьев Уорнер в восторге от
Поверьте нам, Уилл, сказал Боб.
А там посмотрим, сказал Джейк.
Когда он приехал в Голливуд, вскричал Пабст, все ему говорили: снимай, что хочешь! Снимай, что в Германии снимал, только еще лучше! Все так говорили.
Вот он и не удержался, повысил голос. А ведь его предупреждали, что именно этого ни в коем случае нельзя допускать в Америке! Здесь нет слова «нет», объяснял Любич; если хочешь кому-то сказать, что он не прав, надо начать с того, что он абсолютно прав.
Мы вас слышим, сказал Джейк.
Мы понимаем, сказал Боб.
Но дело в том, сказал Джейк.
Что
Все, сказал Джейк.
И поэтому, сказал Боб, фильм должен снимать именно Джордж Уилл Пабст. Потому что Джордж Уилл Пабст лучше всех. В Германии, в Европе, везде!
И потому что он лучше всех, сказал Пабст, ему хотят дать старый, плохой сценарий и актеров второй ступени?
Ступени? — повторил Боб.
Ну какая разница, воскликнул Пабст, второй линии… Второго ряда!
Джейк и Боб задумчиво покивали. Снова возник слуга, наклонился вперед и спросил все с той же сверкающей механической улыбкой, не принести ли еще что-нибудь.
Нет, мы хорошие[24], сказал Боб. Но спасибо, Джим. Очень мило.
Ну вот и отлично, сказал Джейк. Значит, договорились. Чудесно.
Великолепно, сказал Боб.
Столько интересных проектов впереди, сказал Джейк. Сперва
А потом, сказал Боб, после ошеломляющего успеха
Оба встали. Пабст, не зная, что еще делать, тоже встал. Боб обнял его за плечо, и так, в полной гармонии, они направились в сторону дороги.
Раз обо всем договорились, дело за деталями, сказал Боб. Его люди пришлют людям Пабста все, что нужно.
Пабст кивнул, не понимая, о чем речь. Они ведь ни о чем не договорились, к тому же неясно, о каких людях говорил Боб, Пабст был эмигрантом, не было у него никаких людей, кроме жены и маленького сына! В Германии он в свое время работал с большой командой, даже во Франции были продюсеры и агенты, но здесь никого.
Он остановился. Это было не так легко, рука Боба подталкивала его вперед.
— Нет, — сказал Пабст.
Сзади Джейк спросил, все ли в порядке.
Солнце палило. Пабст слышал звонкое гудение комара. Оно затихло, и в следующую секунду он почувствовал укус. Он хлопнул себя по щеке, комар прилип к пальцам.
— Нет, — повторил он.