Даниэль Кельман – Светотень (страница 34)

— Ну хорошо, а почему его лицо освещено прожекторами снизу?

— Чтобы было видно, что он плохой человек!

— Я знаю некоторое количество плохих людей. Обычно их моральные качества приходится оценивать без помощи светотехнических средств.

— Да что вы говорите. И каких же плохих людей вы знаете, Георг?

Перестань, сказал он себе, не забудь, она может упечь тебя в лагерь. И ему удалось послушаться себя и ответить только: «Если на него направлены прожекторы, если источник света снизу, то вы должны и себе поставить такое же освещение. Вы ведь в одном помещении».

— Ничего я не должна. Сосредоточьтесь на своей прямой задаче.

— А именно?

— Режиссура диалога. Произношение. Скорость речи.

— Хорошо. Когда вы пытаетесь выразить сильное чувство, вы всегда говорите с придыханием. Каждый раз. Попробуйте внести больше разнообразия.

— Марта боится! Она растеряна! В то же время граф ее завораживает. Это же должно быть слышно!

— Так сделайте так, чтобы это было слышно. — Замолчи, сказал он себе, остановись — но к своему ужасу, не остановился. — Попробуйте играть, например.

Наступила полная тишина. Все разговоры умолкли. Рифеншталь стояла перед ним, приоткрыв рот, и смотрела ему в лицо. Я ошибся, подумал он. По-настоящему плохого человека действительно видно с первого взгляда.

— Простите, — сказал он.

— Если вы еще хоть раз забудетесь…

— Я повел себя неуместно.

— …это будет иметь последствия.

А вот и он, подумал Пабст, ее настоящий голос.

— Давайте снимем еще дубль, — предложил он. — Что касается вас, дорогой Минетти. Достаточно, если вы будете играть одного негодяя; десятерых сразу не надо. Всего поменьше, пожалуйста.

Она снова смотрела перед собой, как кукла, и снова с придыханием произносила: «Марта».

— Расскажи о себе, Марта!

— Обо мне и рассказывать-то нечего, господин. Мы ходим из деревни в деревню, и где найдем трактир —

— Стоп! — прервал Пабст. — Марта ведь в тяжелом положении, так? Она думает, старается найти удачный ответ. Пытается показаться неинтересной. Она ведь еще надеется, что он ее отпустит. «Обо мне и рассказывать-то нечего, господин» должно звучать с надеждой — вдруг он поверит?

— Я буду вам признательна, если вы больше не будете меня перебивать.

И они снова проговорили свой диалог. Как тебя зовут, Марта, расскажи о себе, обо мне и рассказывать нечего, ходим из деревни в деревню, и где найдем трактир… Ее лицо не меняло выражения. Тогда, в горах, она играла лучше, была живее, энергичнее — с тех пор что-то в ней намертво замерзло. Где ты училась танцевать, нигде не училась, верно, это у тебя в крови, а возлюбленный у тебя есть, нет, господин. Хуже это невозможно было произнести, это комически целомудренное «нет, господин», но перебивать он больше не станет.

— Меня не обманешь! — рычал Минетти, прикрыв глаза для полноты злодейства.

— Я говорю правду, господин! — тихо, фальшиво, с придыханием пищала она.

Потом оба застыли, пока Пабст не сказал «Спасибо, снято!»

— Ну что, — спросил он, — еще прогон делать будем?

— Мне откуда знать. Вы же здесь для этого, Георг.

Он потер виски. Голова, конечно, разболелась. «Думаю, не нужно».

— Вы уверены, что не стоит снять еще дубль?

— Давайте снимем.

— Но что же мне в этот раз делать иначе, Георг?

— Ничего. Все отлично. — Потом все же не удержался. — Может быть, «Я говорю правду, господин» немного помедленнее.

— Это еще зачем?

— Не стоит?

— Я считаю, все идеально.

— Вы правы, — согласился Пабст. — Идеально. Все равно еще раз снимем. Еще один идеальный дубль.

И она произнесла весь текст точно так же, как в прошлые разы, не изменив ни один слог, ни один вдох, ни один жест, от начала сцены и до конца.

— Спасибо! — сказал Пабст. — Теперь, пожалуйста, переставьте софиты; снимаем графа крупным планом.

— Уже? — спросила она. — Может быть, еще дубль?

— Еще лучше не станет. Но решать вам. Это ваш фильм.

— Наш фильм. Наш общий фильм.

— Ну раз так, — хрипло сказал он. — Еще раз.

Когда она закончила и Пабст сказал, что все снова было идеально, она сняла еще дубль, и еще, и еще, и удивительным образом ей удалось ни разу не изменить ни малейшей детали, ни малейшей интонации, ни разу не сказать ни одной фразы естественно. Даже ее пышные, блестящие черные волосы всякий раз лежали совершенно одинаково.

— Еще дубль? — спросила она, Пабст не знал уже, в который раз. Он пожал плечами, крикнул «камера!» и увидел, что на хлопушке был написан номер 11. А потом номер 16. А потом 21.

— Ну хватит уже, сколько можно, — сказала она.

— Правда? — недоверчиво спросил Пабст.

— Перфекционизм — это, конечно, прекрасно, но когда-то надо и продолжать, вам не кажется?

Пока осветители переставляли софиты, Пабст скрючился на складном стуле, оперев свою несчастную голову на руки, и закурил. Вскоре он услышал, как кто-то сел на пол рядом с ним.

— Здесь всегда так? — спросил Пабст.

— Нет, день на день не приходится, — ответил голос Франца Вильцека. — Никогда заранее не знаешь. Аспирина хотите? У меня от ветра тоже голова болит. Не переношу Баварию. Горы эти торчат, чувства юмора ни у кого нет, невыносимо!

— А почему статистов привезли из Зальцбурга?

— Из Максглана, точнее говоря.

— Откуда?

— Из Максглана.

— Но почему оттуда?

— Я тут ни при чем.

— Где ни при чем?

— Я в этом никак не участвовал.

— В чем?

Вильцек молчал. Пабст открыл глаза. Солнце уже исчезло за горами на востоке, небо полыхало красным. Весь день зря пропал с этим чертовым фильмом, и завтра будет то же самое, и послезавтра. Кто знает, сколько это еще протянется. Один из ассистентов принес стакан воды и две таблетки аспирина. Пабст закинул их в рот и жадно запил.

— Только представить себе… — сказал Вильцек. — После всего. Что им еще и приходится стоять и глядеть на нашу шефиню. С вожделением. Что им приказывают это делать. После всего.

— После всего?

— Несчастные люди.