Даниэль Дефо – Приключения Робинзона Крузо. Перевод Алексея Козлова (страница 9)

Так удачно пополнив запасы воды, кореньев и каких-то неведомых злаков, я побратался с добрыми аборигенами и, вдали от берега продолжил свой путь. Так продолжалось не менее одиннадцати дней, пока в поле нашего зрения не оказалась полоса земли, довольно сильно вклинившаяся в море, примерно на четыре-пять миль. Море было просто умиротворённым, и я отошел довольно далеко от берега, пытаясь обойти этот выступ. Наконец, обойдя отмель, я увидел противоположную сторону отмели, и мне показалось, что ошибки здесь быть не может: Зеленый Мыс оказался с одной стороны, а с другой – архипелаг того же названия. Но они были невероятно далеко, и я смешался, размышляя, что мне предпринять. Даже немощный ураган мог помешать мне вернуться на землю.

Обуреваемый сомнениями, я пошел отдыхать в каюту, отдав румпель в руки верного Ксури. Когда я уже улёгся в кабине, мальчик громко закричал:

«Хозяйна! Хозяйна! Судно с парус!»

Я вполне понимал его дикий испуг – наивное дитя думало, что это один из парусников его хозяина, посланных в погоню за нами. В отличие от Ксури я понимал, что эта опасность грозить нам не может. Но на всякий случай я как пробка из бутылки вылетел из своей тесной каютки, и в мановение ока не столько зрением, сколько инстинктом ощутил, что перед нами португальский торговый корабль, наверняка направляющийся за товаром – неграми, к берегам жаркой Гвинеи. Однако, оценив курс, которым он следовал, я огорчился, потому что увидел, что он удаляется от земли. Тогда я устремился в открытое море и, поставив все имевшиеся паруса, решил попытаться нагнать португальца и вступить с ним в диалог.

В ходе нечеловеческих усилий хоть на йоту прибавить скорость судна, я убедился, что настичь его мне никогда не удастся, даже если я вывернусь наизнанку, и мне придётся распроститься с ним раньше, чем сумею подать сигнал или лопнут все мои паруса. Я предпринимал всё возможное, и стал потихоньку терять надежду, как вдруг понял, что меня заметили с корабля, скорее всего разглядев в подзорную трубу и, поняв, что скорее всего мой баркас – принадлежность какого-то европейского корабля, жертвы кораблекрушения, снизили ход, предоставив мне шанс догнать португальца. Это взбодрило меня, и вспомнив о том, что у нас был кормовой флаг, я дрожащими руками поднял его на флагшток, демонстрируя, что мы терпим бедствие. В дополнение к сделанному, я выпалил из мушкета в воздух. И то, и другое было замечено: скоро они сообщили мне что хотя выстрела и не услышали, но дым им был хорошо виден. После этого корабль стал дрейфовать и через каких-то три часа мы причалили к нему.

Обступившие нас матросы стали спрашивать, кто мы, сначала на португальском языке, потом на испанском, потом на французском языке, но я не понимал ни одного из этих языков. Если бы не шотландский матрос, случайно оказавшийся на корабле, поговорить бы нам так и не удалось. Я объяснил шотландцу, что я англичанин и сбежал из неволи, находясь в плену у Салехских мавров. С этого момента мы были желанными гостями на корабле и нам позволили перенести на палубу все наши пожитки.

Вам будет трудно представить ту радость, которая объяла меня, когда я осознал, что выскочил из своего бедственного, чудовищного положения. В порыве благодарности за своё освобождение я предложил капитану корабля всё, что у меня было. Но эта благородная душа отказалась от моих дарений, в довершении чего капитан сказал, что ничего у меня не возьмет и по возвращении в Бразилию всё до последнего гвоздя мне будет возвращено в целости и сохранности.

«Я был готов спасти вашу жизнь точно так же, как я вижу, вы, находясь на моём месте, были бы готовы спасти мою! – задумчиво сказал он, – Кто знает, не придётся ли мне когда-нибудь воспользоваться вашей услугой. Кроме того, я вынужден буду высадить вас в Бразилии, которая отстоит от вашей родины на такие расстояния, что, окажись вы без вашего оружия, вы умрёте там с голоду. Я не в состоянии приговаривать спасённого мной к смерти после того, как спас его. И не просите меня, уважаемый господин англичанин, я даю вам приют из сочувствия, полагая, что ваши вещи могут помочь вам уцелеть в Бразилии, даровав вам возможность вернуться на родину».

Он оказался очень щепетилен в исполнении своих обещаний, и искренне запретил матросам хоть пальцем касаться моего имущества и взял его под свой контроль, составив самую подробную опись, а потом вручив мне её, дабы я мог получить всё в целости и сохранности, не забыв включить в неё даже даже три моих верных глиняных кувшина!

Касаемо же моего баркаса, то учитывая, что он был новый и находился в приличном состоянии, капитан тут же предложил мне выкупить его, спросив, как я оцениваю его стоимость. Я отвечал, что поскольку он был чрезвычайно великодушен ко мне, мне не пристало набивать цену и я с радостью дарю его ему. Он сказал, что даст мне расписку на восемьдесят реалов, и заплатит по приходу в Бразилию. Если же в Бразилии кто-нибудь посулит мне большую сумму, то и он даст мне больше. Кроме того, он предложил мне шестьдесят реалов за моего мальчика Ксури. С ответом на это предложение я медлил, мне очень не хотелось отдавать Ксури капитану. Мне не хотелось продавать свободу честняги, который так много сделал для обретения мной свободы и с такой верностью служил мне в наших бедствиях. Когда я в великом смущении объяснил эти соображениями капитану, они показались ему вполне правильными, логичными и справедливыми, и он пообещал освободить Ксури через десяти лет, если тот согласится принять христианство. Ксури согласился последовать за капитаном, и я вынужден был уступить его новому владельцу.

До самой Бразилии мы плыли вполне благополучно, и через двадцать два дня после нашего освобождения мы наконец достигли залива Всех Святых. Благодаря Провидению, я выпутался из самого бедственного положения, какое может настигнуть человека, и теперь мог спокойно принять решение, что мне делать дальше.

Я был просто обласкан великодушным капитаном, ведь он ничего не согласился взять с меня за приют и заботу в этом путешествии, тут же выкупил у меня шкуру леопарда за двадцать дукатов и шкуру льва за сорок. По прибытии он велел возвратить всё принадлежавшее мне на его корабле в полном объёме и купил у меня то, что я продавал. Это был мой ящик с вином, пара ружей и кусок белого воска, из которого я мастерил свечи. Одним словом, на круг я выручил за всё это не менее двухсот пиастров. С этими деньгами в кармане я ступил на берег Бразилии.

Вскоре после этого благодаря капитану я был введён в дом такого же человека, как и он сам, порядочного честняги, местного хозяина плантации сахарного тростника и владельца сахарного завода. Я проработал у него какое-то время и познал таинства разведения сахарного тростника и секреты приготовления из него сахара. Узрев, какой роскошной жизни предаются счастливые колонисты американцы и как стремительно они богатеют, я решил получить разрешение правительства, бросить здесь якорь и по возможности самому стать плантатором. Я стал ломать голову, как мне вернуть деньги, вложенные в Лондоне. Я получил подданство, и прикупив столько необработанной землицы, сколько позволяли мне мои накопления, стал составлять план моей будущей плантации и домовладения, которые можно было позволить себе на деньги, выписанные из Лондона.

По соседству со мной жил один лиссабонский португалец, происходивший из Англии, – он носил фамилию Уэлз. Оказалось, что наши судьбы были практически сходны.. Его плантация сахарного тростника соседствовала с моей и на этой почве мы с ним крепко сдружились и поддерживали самые крепкие деловые отношения. Наши доходы были одинаково смехотворны, примерно два года мы могли извлекать с наших плантаций только на самое убогое существование. Но потихоньку, благодаря удаче и упорному труду наше положение улучшилось, и к третьему году, когда мы стали разводить табак, у нас в совместном пользовании оказался приличный кусок земли, который мы на будущий год планировали засадить сахарным тростником. Однако как мой сосед, так и я, мы оба нуждались в подмоге, и я часто горько жалел, что так неблагодарно и подло продал своего друга Ксури.

Но, что тут говорить, увы! – ошибаться было моим основным хобби, и я не буду спорить, если кто-то скажет, что благоразумием я не богат. Это правда – благоразумием я похвастаться не могу. Оставалось одно – сжать свою волю в кулак и продолжать усилия, чего бы это мне не стоило. Итак, я предался занятиям, которые совершенно не соответствовали моей животной натуре и явно входили в противоречие с образом жизни, которым я грезил в своих мечтах, и благодаря которым не только покинул отчий дом, но и презрел добрые отцовские советы. Между тем на чужбине я поневоле внедрился в тот самый излюбленный средний класс – апогей скромного существования, который при мне так расхваливал мой отец – состояние, которого я мог бы я так же легко мог бы достичь и на родине, не подвергая себя страданиям и мучительным скитаниям по планете Земля!

Как часто теперь пенял я себе: что тем, чем я занимаюсь здесь, я так же легко мог заниматься и в самой Англии, находясь при этом среди моих родствеников и друзей. Стоило ли мне для этакого ничтожного результата, в угоду своему упрямству исколесить пять тысяч миль, жить и страдать среди чужих мне людей, бродить вместе с дикарями в бесплодной пустыне – и в итоге так далеко от родины, что откуда бы ни шли, сюда не придёт ни одна дружеская весточка!