Даниэль Брэйн – Все против попаданки (страница 11)
— Значит, ведьма, — произнесла я, не пряча скептицизм. Охотник, видя мою реакцию, щелкнул пальцами, и на кончиках их заплясал самый настоящий огонь. Впрочем, охотник не стал испытывать мое терпение и тотчас потушил его: просто убрал, как не было, и я не гадала, как это у него получилось.
— Фантазмы, бестелесные призраки, здесь я просто усилю глифы… Но, сестра, монстр, — напомнил он, и усмешка с его лица пропала. — Все нападения — примерно в часе неспешного бега такой твари от вашего монастыря.
— И это кто-то из насельниц, — с притворным согласием кивнула я, провоцируя его на дискуссию. Сказать ему прямо — парень, я не понимаю из твоих речей ничего, кроме собственно слов как они звучат, выкладывай все как есть, тогда, может быть, получится диалог? — Ведьма.
Одна из шапочных моих знакомых в той, прошлой, теперь уже словно бы приснившейся жизни, влюбилась в приличного с виду мужчину. Наверное, я была единственной, с кем она осмелилась познакомить своего принца: я в отношениях не заинтересована, а похвастаться хочется — передо мной безопасно. Эталон, идеал, симпатичный, небогатый, правда, но работящий и перспективный. Кто же знал, что меня привлечет — исключительно профессионально — в этом принце странная в наше время деталь: помешанность на разных девайсах. В крупных городах подобный ажиотаж сошел на нет лет этак десять назад, и я закономерно предположила, что принц по какой-то причине пропустил всеобщую гонку за последними моделями телефонов. Очень быстро через знакомых полицейских я выяснила почему — и чуть больше времени мне понадобилось, чтобы решиться сообщить знакомой результаты расследования. Кража денег, азартные игры, ссора с бывшей женой, убийство на бытовой почве.
Признаться в том, что я не в курсе местной магии, было примерно таким же просчетом. Этого я допустить не могла, потому что мое место, место монахини, как минимум безопасно. Как поступят со мной, ошибись я хоть в чем-то, я могла только предполагать, и предположения мне не нравились.
— Скажете тоже, сестра, — снова улыбнулся охотник. — Забавно, что вы способны шутить.
«Да какие тут шутки», — с досадой подумала я, но события не торопила.
— Крестьяне, разумеется, готовы разжечь костры, понятное дело, что это у них только в мыслях. Они ленивы и никогда не ступят на землю монастыря со злым помыслом. Крестьяне, конечно, боятся ведьм, которых никто никогда не видел, боятся больше, чем знакомых им гарпий и оборотней. Страшнее ведь то, чего ты не знаешь?
— Удивительно тонкое замечание, брат мой.
Я крутила в руках перо — единственное, что лежало на столе в этом кабинете. Со стороны могло показаться, что я нервничаю, так и было. Охотник не спешил откровенничать, и сложно было сказать, потому ли, что ждал от меня каких-то признаний и действий, или же потому, что по логике мы должны были с ним беседовать как… представители двух сторон гражданского процесса. А я сидела как юрист-самозванец, с трудом отличающий гражданский брак от сожительства, и старалась не проколоться.
— Кто-то из ваших постоялиц, сестра, оборотень. Проклятая сущность.
Он только что не добавил: «Сжечь». Я помотала головой. Соображать и возражать нужно было катастрофически быстро.
— Как вы понимаете, брат, это нелепо. Ее исчезновение бы заметили. Поверьте, — я невесело усмехнулась, — что бедняжки не злы по природе своей, но не преминули бы доложить мне об этом.
Это точно не я сказала, подумала я, а сестра Шанталь. Юная вдова, образованная, вероятно, образованная прекрасно, раз в таком молодом возрасте она была здесь за главную, пока хворала настоятельница. И куда более эмпатичная, чем настоящая я. Потому что Елене Липницкой было плевать на любые мотивы насельниц.
— Вы, слуги Лучезарной, во всех склонны видеть добро. Мы, искореняющие тьму, ищем зло там, где его, казалось бы, быть не может. — Охотник теперь уже проявлял нетерпение. — Нападения длятся третий месяц, и за это время, я знаю, к вам приехало шестнадцать женщин — с тех пор, как вы расширили спальни… Повреждения на телах жертв характерны, я повидал их достаточно. Все жертвы — мужчины, и это еще одно доказательство, что это оборотень, а не иная, возможно, нетипичная для этих мест тварь. Епископ Игнатий еще три века назад провел жестокий, но важный эксперимент во время Большой Крови…
Я кивнула еще раз, медленно, очень медленно, и не потому, что мне нужно было продолжать притворяться. Я вспомнила — если это было можно назвать так — знаменитый опыт епископа. Когда армии континента объединились и объявили облавы по всем городам и весям, когда были пойманы и доставлены живыми те оборотни, которые не сопротивлялись и согласны были на плен, мудрый и прозорливый Игнатий приказал проверить собственные старые догадки. В клетки с тварями швыряли преступников и бродяг — мужчин и женщин, и ни один оборотень не напал на кого-то своего пола. Забивался в угол, шипел, обращался то в зверя, то в человека, выпускал когти, скалил зубы, но — не напал. С чем это было связано — так и осталось неизвестным, но епископ записал в «Правилах оборотней», что по отношению к людям у них срабатывает принцип формирования стай. Самки жили всегда отдельно от самцов, и вне короткого ежегодного периода размножения сходились с ними в схватке за территории не на жизнь, а на смерть.
— Оборотень есть первоначально зверь, — произнесла я, почти не дыша. Что-то было даже не в памяти — я не могла уловить; это выглядело откровением свыше. Но пока я говорила, я словно бы знала, что говорить, и пользовалась тем, что приходило на ум. То, что было известно сестре Шанталь, то, о чем я не могу — не умею пока, возможно — сознательно и последовательно думать, но чем могу пользоваться. Как умением молиться, как словами и выражениями, срывающимися с языка. — Глифы, брат, должны отвращать его от этих земель. Близость сияющей воды должна превращать его в монстра. Вы говорите — наоборот. Как вы это мне объясните?
— О, если бы я это знал, — хмыкнул охотник. — Но есть кое-что, что монстра от превращения не удержит.
— Вы.
И казалось бы, это было правильным решением с учетом того, что я вспомнила — осознала. В монастыре нет мужчин, а если привозят в стирку белье, то его сдают и принимают не насельницы, а монашки. Священники же — не мужчины, они бесполы, как все монахи. Охотник склонил голову, будто бы вопрошая — есть ли у вас, святая сестра, иной вариант, раз вам очевидно не по сердцу моя идея, и я не могла поклясться, что такой вариант нашла бы сестра Шанталь.
— Нет. — Я бросила перо на стол и встала. — Вы нарушите послушание. Это исключено. — Снова не я, а сестра Шанталь говорит, мне неизвестны такие подробности. — Послушание их и искупление — быть среди слуг Лучезарной, трудиться, молиться и думать о совершенных грехах. Мужчинам переступать пороги иных комнат, кроме храма в монастыре и этого кабинета, запрещено.
Я смотрела на охотника, он — на меня, и я видела молодого еще, лет двадцати пяти, парня, усталого, изможденного даже, был бы он моим подлинным современником, я утверждала бы — он мечтает сейчас о контрастном душе, кружке пива и хорошей игрушке. Широкие плечи, довольно скромная одежда, а может, здесь так принято, волосы до плеч. Дворянин? Если только обедневший. Я сомневалась, а память Шанталь молчала, что подобное занятие — охотника на всякую дрянь — было подходящим для наследника богатой семьи.
Кого перед собой видел охотник? Мне показалось, он недолюбливал монахинь, но почитал, потому что деваться ему было некуда. Наверное, он разглядывал молодую женщину, предпочевшую уединение и служение суетным мирским благам. Какие в этом мире были блага?
— Да, это провокация, сестра, — согласился охотник, и выражение лица у него стало несколько виноватым. — И нужно обставить все так, чтобы нападение на меня случилось при небольшом количестве насельниц. Придется вам разделить их…
— Огонь и меч, — перебила я и села обратно. — Полагаю, у вас нет на примете епископа Игнатия, чтобы отправить ему оборотницу живой. Убивать кого бы то ни было на глазах женщин, и так обделенных милостью, я запрещаю, и это решение окончательно.
Кисти охотника сжались в кулаки, глаза сверкнули, и я не удержалась от улыбки. С похожего противостояния все началось — я и ведьма.
— Даже если убивать…
— Ту, кто делила с ними кров и стол. Поверьте, брат, насельницы найдут монстру тысячи оправданий. Посеете вражду меж ними больше, чем она есть, и ненависть будет сильна настолько, что нам придется разогнать весь приют. — Охотник недоумевал, но с чего мне было начинать разъяснения — с того, что я уже стала прямо или косвенно свидетелем не одной драки за полтора дня, или с того, что где-то в далекой-далекой галактике такие же женщины оправдывали чуть ли не маньяков? Черт, и не всегда «чуть», хватало и настоящих. — Доверьтесь мне, брат. Помните, устами слуг своих говорит Милосердная. Она не позволит мне совершить ошибку.
Спорить с монахиней было приравнено к богохульству. Сестра Аннунциата считала охотника охальником, но одно дело — высокомерно вскидывать голову, другое — перечить практически настоятельнице. Гордыню свою этот парень должен был засунуть далеко-далеко, а я — да, я знала, что делать. Другое дело, что мне было на монстров плевать, и во мне говорил азарт профессионала.